На третий день путешествия между Канарскими островами воздух сканирует новый ладонь скуки, сменившая оживление и восторгы морского пути. Суда вновь подступает недели две монотонной прогулки по пустым водам, когда нижний мир людей перестает радовать новыми видами и знакомствами....
– Не того вы б-боитесь…
Она с разбегу пролетела дальше. Обернулась.
– Что? Не стойте, бежим!
Покачав головой, Эраст Петрович показал на густой кустарник, тянувшийся от края леса к обрыву. Из-за кочки торчали две неестественно вывернутые ноги в стоптанных арестантских башмаках.
– Боря! – пронзительно вскрикнула Аннушкина, бросилась к зарослям.
Фандорин медленно шел сзади, болезненно морщась – крик перешел в сдавленные рыдания.
– Милый, бедный, я не уберегла тебя… – Людмила Сократовна лежала, обхватив труп за плечи, и целовала лицо, на котором застыло выражение смертельного ужаса.
Она по-волчьи завыла, задрав лицо к небу."
"– П-позвольте, мне нужно взглянуть… – Фандорин мягко коснулся ее локтя – и локоть немедленно нанес ему яростный удар по бедру.
– Уйдите! Это вы все… вы все должны были бы сдохнуть! А он должен был жить! Он был такой один, один! А теперь я одна! У-у-у-у!
Тяжело вздохнув, Эраст Петрович сделал единственное, что оставалось в такой ситуации: отключил бурно скорбящей сознание – не так грубо, как в прошлый раз, а со всей возможной деликатностью, то есть сдавил пальцами сонную точку на шее и бережно уложил обмякшее тело на землю.
Быстро осмотрел покойника. Причина смерти обнаружилась на левом виске – маленькая красная дырочка.
Ольшевский бежал; острый, очень тонкий и длинный предмет вошел в мозг.
Карманы вывернуты. Что-то блеснуло в траве.
Двугривенный. С выцарапанным посередине крестиком.
– Убили?!
Сзади подбежал запыхавшийся Сергей Тихонович.
– Да. Тридцать-сорок минут н-назад. Шугай не догонял Ольшевского, да и не смог бы, с раненой ногой. Сидел в засаде, вон там, и ждал. Отлично рассчитал траекторию.
– А она в обмороке, да? Все-таки женщина есть женщина… Что у вас в руке? Монета? С крестиком?!
– Выпала из кармана убитого. Вероятно, там были еще деньги, но их забрал преступник.
Клочков выпучил глаза.
– Так значит… игуменью… этот? Этот?! – он ткнул дрожащим пальцем вниз. – И деньги монастырские взял он? Не Шугай? Ничего не понимаю!
– Ольшевский оставил странную записку, – перебил его Фандорин. – Мне нужно было сразу обратить в-внимание. «Ухожу.
