На третий день путешествия между Канарскими островами воздух сканирует новый ладонь скуки, сменившая оживление и восторгы морского пути. Суда вновь подступает недели две монотонной прогулки по пустым водам, когда нижний мир людей перестает радовать новыми видами и знакомствами....
Навоз, перегной, из которого когда-нибудь, может, вырастут другие, достойные уважения. А этих за что уважать? Кто согласен жить по-скотски, позволяет себя стричь и пасти, лучшей участи не заслуживает. Быдло!
– Ладно, в уважении вы им отказываете. А в ж-жалости? – с любопытством спросил Фандорин. В России нечасто встретишь интеллигентную даму, которая отзывается о «народе-страдальце» подобным образом.
– За что их жалеть? Когда находятся самоотверженные люди, готовые принести себя в жертву ради стада, эти бараны хватают их и волокут в полицию.
Речи Ольшевского пересказывает, подумал Эраст Петрович, но оставил догадку при себе – вряд ли Людмиле Сократовне такая дедукция пришлась бы по вкусу."
"– «Самоотверженные люди» – это, вероятно, революционеры вроде вашего жениха. Однако вы ведь, судя по всему, не революционерка?
– Нет, – отрезала Аннушкина. – Я евгенистка. Я считаю, что людей, достойных внимания, на свете очень мало. Их нужно культивировать, как драгоценный сорт пшеницы, и постепенно увеличивать посевную площадь.
– И господин Ольшевский именно таков? – спросил Фандорин, не вполне справившись с сочувственной интонацией.
Людмила Сократовна с непоколебимой уверенностью ответила:
– Да. Борис – высший продукт эволюции. У нас будут дети, и мы воспитаем из них настоящих людей, людей нового типа.
Рука женщины непроизвольно коснулась живота, в глазах мелькнуло какое-то новое выражение, плохо сочетавшееся с резкими чертами недоброго лица.
А, вот оно что, сказал себе Эраст Петрович, отводя взгляд.
– Идите к своему жениху, несите п-папиросы. Господина Клочкова можете не опасаться. Он хоть и товарищ прокурора, но у него теперь иные интересы. Возвращать беглого каторжника в лапы Саврасова он не станет. Идите, идите.
– О чем она с вами шепталась? – подозрительно спросил Сергей Тихонович. – Обо мне? Я знаю, она считает меня ничтожеством… Смотрите, она идет в зытяцкий морг! Зачем?
– Что нам за дело? Есть заботы поважнее.
– Я, собственно, никогда из него не стрелял…
– Вот видите.
Однако заняться клочковским «браунингом» Эрасту Петровичу не довелось.
Со двора донесся пронзительный вопль, и Фандорин с товарищем прокурора кинулись к окну.
К больнице бежала Аннушкина.
– Его нет! Нет! – кричала она.
