В Плененном принце мир тонкого равновесия нарушается. Природа обыденности встает под ударами политической суматохи, и герой Эрasmus оказывается центром ожесточенного баланса между королевской властью и древним кланом феодалов. Утрищевой сюжет разворачивается в закрытых готических замках и загадочных пустошах, создавая интригующую атмосферу изнурительных игр веры и власти....
– Если я выиграю, вы ее наденете, – проговорил Никез.
Лоран тотчас поднял свой кубок и чуть наклонил в сторону Никеза, мол, договорились. Дэймен попытался прогнать навязчивое ощущение, что они наслаждаются происходящим.
Никез жестом подозвал слугу и попросил другую вилку.
В отсутствие господина и необходимости его развлекать Никез мог от души цепляться к Дэймену. Началось все с потока оскорблений и грязных домыслов о его сексуальных предпочтениях. Говорил Никез тихо, чтобы никто другой не слышал.
– Думаешь, что-то изменится оттого, что ты сидишь рядом с ним за столом для почетных гостей? Ничегошеньки не изменится. Трахать тебя он не станет. Он фригидный.
Эта тема принесла чуть ли не облегчение. Мальчишка, конечно, был грубияном, но о вкусах Лорана он просто не мог сообщить ничего такого, что Дэймен уже не слышал от заскучавших на посту стражей, причем в непристойнейших подробностях и выражениях.
– Думаю, он просто не может. Думаю, причиндалы у него не работают. Я, когда был младше, думал, что их ему отрезали. А ты что скажешь? Ты вообще их видел?
Когда был младше?
– Нет, их ему не отрезали, – сказал Дэймен.
Никез сощурился.
Дэймен спросил:
– А ты давно в придворных питомцах?
– Три года, – отозвался мальчишка, и тон его словно намекал: ты и трех минут тут не продержишься.
Посмотрев на него, Дэймен пожалел, что спросил.
Как ребенок он мыслит или нет, физически Никез еще не вступил в отрочество.
Патрские гости ни о чем не подозревали. С Торвельдом Лоран вел себя примерно. Очевидно-невероятно, он выплюнул весь яд и тщательно промыл рот с мылом. Он со знанием дела рассуждал о политике и о торговле, и если временами позволял себе колкости, то не едкие, а скорее остроумные.
Торвельду, похоже, все меньше хотелось смотреть на других. Он напоминал тонущего с блаженной улыбкой на устах.
К счастью, продолжался пир не слишком долго. Чудо сдержанности, он состоял только из девяти блюд. Красавцы-пажи подавали их на тарелках, инкрустированных камнями, искусно выложенными и затейливо украшенными лентами. Питомцы никого не обслуживали и сидели рядом с господами, а те кормили их с рук.
