– Хеберден назначал тебе что-то, кроме коры?
– Он советовал во время приступа приклеивать пластырь за ушами, – иронически хмыкнул Квил. – Об эффективности можно судить по отсутствию пузырей на коже. Позже он склонял меня к опию, но мне никогда не нравилась эта идея. Я рассудил, что привыкание – неравноценная замена интимной жизни, и решил, что лучше буду жить со своим недугом. В самом деле, последнее лекарство, которое я принимал, только чудом меня не угробило, как мне потом объяснили врачи. Моя мать купила его у какого-то знахаря в Блэкфрайерсе. Я две недели пролежал в горячке, но от мигрени так и не избавился.
Габби подумала о письме Судхакару, но промолчала, вспомнив, с каким нездоровым упрямством Квил отверг ее предложение.
– С тех пор я поклялся больше не принимать никаких лекарств. – Квил осторожно прокашлялся. – Я отдаю себе отчет, что посягаю на твое счастье, Габби. С моими дефектами мне, вероятно, не следовало жениться на тебе.
– Ты попал в точку, Квил.
У него екнуло сердце, и его сарказм сразу куда-то исчез, а лицо застыло и побледнело. Разумеется, Габби права. У нее есть все основания для развода.
– Но ты все же женился на мне, – продолжала она. – И теперь эта проблема – наша, а не только твоя.
– Я не приемлю твоего умозаключения, – произнес Квил с убийственной вежливостью. – Уверяю тебя, мне не требуется твое присутствие во время этих эпизодов. Я не посмею обременять тебя своей немощью.
С каждым медленным тяжелым ударом сердца он будто врастал в пол, как дерево в землю.
– Квил, я никоим образом не упрекаю тебя в твоей мигрени. Я еще раз повторяю, что теперь это наша общая проблема, а не только твоя. Мы должны вместе заниматься твоим лечением.
– Никто, а жена уж точно, не будет диктовать мне решения, – процедил Квил сквозь зубы. – Я больше не стану принимать непроверенных лекарств. И тебе придется принять это к сведению.
Габби уже еле сдерживалась, чтобы не выплеснуть на него свой гнев.
– Ты ведешь себя не лучшим образом, Квил! Мы должны подумать вместе, что делать дальше. Неужели тебе не ясно?
– Нет, не ясно, – сердито заявил он, чеканя каждое слово. – Как только случилось то несчастье, моя мать взялась диктовать врачам, как меня лечить. Если бы я ее послушал, то по сей день лежал бы на этом ложе. Сама едва не убила меня шарлатанскими снадобьями, а когда Транкельштейн предложил дельное лечение, воспротивилась всеми силами. Но именно его массаж и его упражнения поставили меня на ноги.
