Автор
В темной комнате мужчина медленно отрывает одежду, раскрывая свою мощь. Его изощренный страстный оргазм начинается с тонкой палочки, постепенно переходя в безудержное взбивание, заставляющее кровь в теле жертвы бешенствовать и отчаянно желать освобождения.
Но руки не рвут, и член его меня не раздирает, — двигается во мне действительно аккуратно, как будто заботясь… И даже, похоже, ласкать пытается, — не так, как Кирилл, нет, — по-другому, — более жадно, но, одновременно с этим напором, и как-то… Не так грубо, как это выходило у Кира.
Скользяще, плавно, не рывками, хоть и более страстно…
Мысль про Кира снова простреливает меня всю насквозь, — и я распахиваю глаза.
И в ужасе замираю, глядя на то, как темнеет его взгляд, — становясь злым, бешенным, как сжимаются в тонкую побелевшую нитку только что приоткрытые чувственные губы.
Сейчас передо мной — совсем другой человек.
Ему даже делать, говорить чего-то не нужно.
Это чувствуется, — на подкожном, на инстинктивном уровне, — ярость безумная, точно такая же, какой безумной только что была и его страсть.
Рывком срывает меня с себя, швыряя на постель.
— Блядь, Фиалка, я ж с тобой по-человечески хотел! Лучше, по-твоему, чтоб тебя у Маниза во все щели ебали? Все, кому не лень, да, так было бы лучше? — со злобой цедит сквозь зубы.
— Можешь не дергаться. Ничего сейчас не будет. И так, как предлагал тебе — не будет. Сама придешь. И будешь ублажать — так, как и должна делать шлюха. И мне будет по хрен, — умеешь ты или нет. Будешь! И только попробуй сделать что-нибудь хреново! Ты — моя вещь. А вещи должны удовлетворять хозяина, — иначе они идут в расход.
Он выходит, оглушительно хлопнув дверью, — так, что я, дергаясь, просто подпрыгиваю на постели.
И тут же, обхватив себя руками, приваливаюсь к холодной стене.
Говорить с ним — бессмысленно, — окончательно понимаю собственный приговор. Он и не собирается слушать.
Что же я наделала, Господи!
Теперь он не простит, — и кто еще знает, что со мной сделает!
Он зол, — и теперь по-настоящему!
И вовсе не факт, что его крокодилы — это самое страшное, что меня ожидает после этого!
Лучше бы он просто поимел меня и вышел.
Но…
Я могу подчинить тело, заставив его не шарахаться и просто лежать или даже двигаться под ним.
Могу заставить себя молчать и даже мимикой не выдать ни страха, ни отвращения.
Могу.
Но то, что в глазах, то, что переполняет меня внутри, самую душу пронизывает, — с этим я никак не могу бороться!
Он не простит, — ледяным ужасом поднимается внутри, затапливая насквозь, — так, что, кажется, легкие покрываются ледяной коркой. Не простит и не забудет мне этого! Господи, что же теперь со мной будет!
Глава 41
Морок.
