Тамара Крапивина — успешная женщина с собственным бизнесом и любящим сыном, но глубокая старая обида делает её невероятно одинокой. Решив отвлечься, она улетает в Париж к институтской подруге. Встреча в волшебном городе станет поворотной в её жизни и поможет исцелить раны прошлого.
— Чувствует моя душа, когда-нибудь я выскажу ей все, что думаю!
— Зачем? — не оценил ее порыв Филя. — Она ж не к тебе пристает.
— Не важно, к кому она пристает. За то, что профессорская дочка!
— А Инка знаешь чья дочка? — ухмыльнулся Пашка. — Рождественских!
— Правда? — округлила глаза Лялька. — Что ж вы мне раньше не сказали? Нам же ее папане через неделю экзамен сдавать!
— А ты спрашивала? Да и вряд ли это поможет: Иван Петрович отличается редкой принципиальностью. Можешь у Артема спросить — дважды на пересдачу ходил, пока четверку выбил. Разве что свидание тебе с ним организовать? Тет-а-тет.
— Не пойдет, — ухмыльнулся Филя. — О влюбленной паре Рождественских по институту легенды ходят. К тому же на четвертом курсе и жене экзамен сдавать придется, отыграется!
Через пару часов стало темнеть, и надо было собираться в общежитие. Все это время Инна с Тамарой искоса наблюдали за компанией старшекурсников и настроения им это, увы, не прибавляло. Ребята вовсю обнимались с тремя девицами, а следовавшие один за другим залпы смеха когтями скребли по девичьим сердцам. Но так или иначе, покидая поляну, нужно было пройти мимо них.
— Если мне не изменяет память, кто-то горел желанием сплавать ночью на другой берег, — услышали первокурсники, едва поравнялись с компанией под деревом.
— Слабо, видать.
— Эти недотроги, что ли? — раздался в темноте насмешливый девичий голос. — Да они ночью к воде не подойдут!
— А вдруг оттуда вынырнет страшный-страшный крокодил? — узнала Тамара нетрезвый голос Щедрина.
Спрятанная внутри ее упрямая пружина неожиданно соскочила с крепежей и стала лихорадочно раскручиваться. Первокурсники уже почти миновали продолжавшую гудеть компанию, как вдруг Крапивина остановилась:
— А я со всякой пьянью плавать не собираюсь!
— Если это ко мне, то не по адресу, — ответили из темноты резко, но достаточно трезво. — Я, между прочим, почти не пил.
— Если стало страшно, лучше признаться сразу! — это уже был заплетающийся голос Филевского. — Слабому полу мы прощаем почти все!
— Это мне-то страшно? — среагировав главным образом на «слабый пол», возмутилась Тамара и принялась стягивать с плеч бретельки сарафана.
— Томка, ты с ума сошла! — попыталась остановить ее Инночка.
— Тамара, брось! — схватил за руку кто-то из ребят.
— Ну уж нет! — вырвала она руку.
