В мрачном трущебе, где время остановилось во времена оккупации, началась колонна узников — мужчины в белых робах, выстроенные в строгую форму. Сквозь железные ворота лагеря, как живой поток, накатывались на осажденную территорию. Воздух напряжен и холоден, чувствуется приближение страшной неизвестности за каждым углом....
Их заражают гепатитом, малярией, сыпным тифом. Потом заболевших уничтожают. Молодые врачи тренируются проводить хирургические операции на здоровых людях. Их не волнует, что человек кричит.
Офицеры тактично помолчали.
— Вы бежали двадцать четвертого января, Иван Максимович, — сказал Павел. — Доктор Мендель, разумеется, еще был здесь."
"— Да, из зданий блока эсэсовцы что-то выносили, на заднем дворе облили бензином и подожгли груду мертвых тел. Нас гнали из столовой, я мельком видел доктора. Он что-то приказывал своим людям, был невозмутим, как и всегда, не повышал голос, одет в штатское.
— Разрешите, товарищ майор? — В комнату вошел капитан Гундарь.
— Докладывайте!
— Ага. — Капитан мазнул любопытным глазом понурых узников. — Вернулся наш моторизованный патруль из Катаринки. Это польская деревушка верстах в девяти на север. Так себе, пятнадцать дворов, и дорога туда такая, что полуторка едва прошла. Местных жителей, наверное, с дюжину осталось, в основном пожилых. Наши с ними продуктами поделились. Те и рассказали, что вчера утром к ним немцы нагрянули.
— Где машина? — встрепенулся Никольский.
— Так вон же, во дворе.
— Ну, пойдемте, поглядим. — Павел пружинисто поднялся.
