– Ну что, любовь моя безответная, куда мне становиться? Я буду гордо топтаться за твоим левым плечом? Или за правым?
Пока Раяр переваривал мое в крайней степени непочтительное обращение, моим просвещением занялся Делмар:
– Мы будем сидеть на ступенях.
Закатив глаза, огонек молча потащил меня по лестнице, крепко держа за запястье. Конечно, ему-то что, у него мамка – тьма, ему ли бояться холода?
Так же молча он дотащил меня до третьей сверху ступеньки, на которой бросил, поднявшись наверх. Там и сел, привалившись плечом к трону.
– Если вам так нравится на камне сидеть и морозиться, то это ваше личное дело, но я не буду. Я человек, мы, человеки, это… теплолюбивые!
Темные обменялись снисходительными взглядами, и из-под ступени, прямо мне на ноги, полилась тьма, отчего я чуть не пересчитала все пятнадцать ступеней своими косточками.
Тьма схлынула раньше, чем я успела облечь свои матерные мысли в относительно вежливые слова, а на ступеньке уже лежала подушка. Стандартно-черная, вышитая золотой нитью.
– Вот, другое дело, – проворчала я, величественно кивнув хищнику, – благодарю.
Делмар фыркнул, но я не обратила на это особого внимания, занятая новой проблемой.
Сидеть одной как-то не хотелось. Огонек сбежал под крылышко моего кошмара, а я, стало быть, должна была страдать тут одна… перед светлыми.
Решение мое было смелым, радикальным и таким неожиданным, что братцы оба сразу офигели. Особенно офигел Раяр, когда я подхватила подушку и, по примеру его огнеопасного родственничка, уселась около трона. Оперлась, правда, не на холодный камень, а на ногу хищника, она теплее. Я мало того что человек, я человек со слабым здоровьем, и то, что до сих пор ни разу не заболела, – чудо просто. А у всякого чуда, как известно, имеется срок годности…
Наверное, меня бы прогнали, не исключено, что даже пинком по мягкому месту на нужную ступеньку вернули, но именно в тот момент, когда темные братцы пришли в себя и даже готовы были что-то сказать, в зал вплыло нечто, отдаленно напоминающее человека. Сотканное из тьмы, чем-то похожее на Рассах, но не такое фигуристое, оно сверкало красными угольками глаз, напоминая моих мочалок, и вело за собой светлых.
Светлые были… светлыми. Трое мужчин весьма презентабельного вида, обряженных в белые балахоны, вышитые по рукавам и подолу золотой нитью. Они являлись гордыми обладателями светлых волос – от медово-русого до золотистой блондинистости – и поражали воображение светло-голубыми прозрачными глазами.