Ожидая в обычной для раннего нью-йоркского вечера толпе зеленого сигнала светофора на переходе через Пятую авеню, Сьюзен почувствовала ту необычную, сходную с легким опьянением невесомость, которая всегда по приезде из Лос-Анджелеса охватывала ее на нью-йоркских улицах. Она часто приезжала сюда, но никак не могла привыкнуть к этой толпе на Манхэттене, где каждый неустанно отвоевывал себе маленький кусочек пространства — как вот сейчас, боясь, что красный свет загорится прежде, чем она успеет пересечь улицу.
Благодарение господу, подумала Сьюзен, — и эта мысль всегда посещала ее в первый день на Манхэттене, — что она все-таки родилась на побережье. В Нью-Йорке даже дочь и единственная наследница Джо Фарбера стала бы лишь одной из сотен богатых дам, вся жизнь которых проходила в непрерывной борьбе за общественное внимание. Если бы она жила здесь, то непременно оказалась бы в толпе таких, как она сама, и так же, как эти люди вокруг — за свое право перейти улицу, боролась бы сейчас за место в здешнем бомонде. Пришлось бы год за годом пробиваться в этот круг — круг женщин, наследниц состояний старинных семей, еще больше, чем она сама, гордящихся своим происхождением, и тех, кто разбогател недавно — в банковском бизнесе, на бирже, в промышленности, в издательском деле — короче, на всех тех золотоносных жилах Америки, чьи владельцы осели наконец здесь, в Нью-Йорке.
В Голливуде, городе индустрии — индустрии кино, одним из немногих финансовых гигантов которой считался в свое время ее отец, — она просто не могла не достичь вершин. Успех ее был предопределен — избежать его удалось бы лишь при большом желании. Сьюзен знала это; да и любая женщина, обладавшая в расчетах таким же холодным, трезвым умом, могла лишь смириться с непреложностью этого факта. Тем не менее она прилагала все усилия, чтобы вершина, на которой она была, оставалась всегда самой высокой, сражаясь за очередную ступень, даже когда прямой нужды в том не было, и ища власти, власти гораздо большей, чем та, которую мог предоставить ей Голливуд — ведь в нем правили мужчины.
Но зато здесь, в Нью-Йорке, женщинам удавалось иногда добиться власти самим — и такой, которая не оставалась бы им в виде напоминания о величии отца или мужа, как это почти всегда случалось в Лос-Анджелесе. В Нью-Йорке женщина могла издавать журнал, возглавлять рекламное агентство или салон моды и не быть при этом обязанной ничем ни одному мужчине.
Но взяться за это означало бы стать женщиной работающей, строящей карьеру, рискующей, подумала Сьюзен Арви, а подобная жизнь отнюдь не привлекала ее. Встать утром, чтобы отправиться на урок тенниса — это одно, но идти в такую рань в офис! Как говорят французы, «негоже лилиям прясть».