Сьюзен с презрением взглянула на его пылающее лицо, и то же презрение звучало в ее низком голосе:
— Я хотела дать тебе самый последний шанс, — она запахнула пеньюар, — но ты сам от него отказался. Я хотела научить тебя… о, таким прекрасным вещам… но нет, ты потерял эту возможность… все кончено… а знаешь ли ты, чего лишился, несчастный? Все! Руки на голову, вытяни ноги, и — не двигаться!
В глазах молодого человека метнулся страх — он увидел, как рука ее поднимает с ночного столика два длинных шифоновых шарфа.
— Не волнуйся, — коротко бросила она, — я не люблю причинять боль. — Ловкими движениями она привязала его запястья и лодыжки к изгибам кованых спинок, зная, что разорвать эти шарфы, на вид такие тонкие, практически невозможно. Длинным концом третьего шарфа она завязала ему глаза — сквозь плотный шифон ему были видны лишь туманные очертания ее фигуры. Встав, Сьюзен шагнула назад с видом гурмана, предвкушающего редкое блюдо, глядя на своего пленника. Его член был похож на вздыбленный пылающий факел; и он никак, ценой даже самых невероятных усилий не мог до него даже дотронуться. Он был целиком в ее власти, возбужденный до того состояния, которое не может долго вытерпеть нормальный мужчина; но агентство не присылало клиенткам обычных мужчин, и она знала, что может делать с этим мальчиком все, что захочет, — и так медленно, как только ей вздумается.
Пеньюар, шурша, медленно упал на пол; вытащив из-под головы юноши все подушки, она швырнула их на ковер и, пробравшись на освободившееся место между спинкой и копной его коротких курчавых волос, встала на колени, глядя прямо ему в лицо, — он же старался увидеть ее открывшуюся мраморную наготу хотя бы краем глаза. Да, он хочет ее, снова подумала она, он так ее хочет… Но его неподвижность абсолютно необходима для того, что она собиралась с ним сделать. А ведь даже самые опытные из мужчин, которых присылало агентство, могли бы не выдержать того наказания, которое ей пришлось применить к нему… Стоя на коленях, она медленно наклонялась над ним, пока кончики ее потемневших сосков не оказались у самых губ юноши — но слишком высоко, чтобы он мог их коснуться. Его язык тщетно тянулся к ним, глаза сверкали под светлой пеленой шарфа. Наконец она позволила ему захватить ртом сосок и потянуть его, но тут же отдернула, несмотря на его протесты, продолжая так до тех пор, пока он не взмолился, — потеряв надежду умилостивить ее послушанием и покорностью, он униженно просил ее. Сьюзен же продолжала игру, пока ее соски совсем не отвердели, а затем все чаще стала позволять ему охватить то одну, то другую грудь алчущими губами, содрогаясь от наслаждения, пока он сосал.