Я сама стараюсь забыть… — Она слегка отвернулась, и он увидел, как от внезапно вернувшегося воспоминания краска постепенно заливает ее шею, которую оставлял открытой глубокий вырез белой шелковой кофточки, заправленной в ее любимые, тоже белые, джинсы. Джиджи покраснела до самых корней волос — даже позвяки-вание ее длинных индийских серебряных с бирюзой украшений выдавало волнение, которым она пыталась скрыть нахлынувшие чувства.
— Простите, Джиджи, с моей стороны было глупо задавать такие вопросы. Я и сам не понимаю, для чего я спросил.
— О нет, не беспокойтесь. Это ведь все равно уже давно кончилось.
— Правда, кончилось?
— Абсолютно.. И я уже успела прийти в себя, а что до опыта, то приобрела его на всю жизнь — чего еще требовать от такой ситуации? Non, je ne regrette rien, Квентин, помните эту песню Пиаф — «Ни о чем не жалею»? Это мой девиз. Ну, нам пора, поехали?
Домой, на Черинг-Кросс-роуд, Джиджи вела свою вызывающе-розовую спортивную машину в полном молчании. Весь прошедший год она отчаянно, изо всех сил пыталась повзрослеть хоть немного, тщетно ища хотя бы маленькую лазейку из кокона юности, но, увы, ничто пока не давало ей такой возможности. Парни из школы по сравнению даже с самой инфантильной из ее подруг — сущие дети, им лишь бы потусоваться вместе; в их довольно большом выпускном классе они все время держались тесной маленькой кучкой, и никто из них не желал высовываться за борт устойчивого, надежного семейного корабля — по крайней мере, пока не останется позади учеба. Конечно, наличествовала среди ее одноклассников и необходимая доля поцелуев, легкого подросткового флирта и неуклюжих интриг, но все равно, эта орава мальчишек вся на одно лицо, и волновали они ее не больше, чем если бы были ее братьями.
Машинально поворачивая руль, Джиджи в который раз изумлялась, как же могла она столько времени вести эту тихую и спокойную жизнь, из которой давно выросла, как змея из прошлогодней кожи, как могла оставаться так долго под неусыпной опекой Билли, Джози и Берго, за надежными стенами старого дома и своей дружбы с Мэйз. С таким же успехом, подумала она, ее и Мэйз могли послать в какую-нибудь монастырскую школу — там жизнь наверняка от здешней мало чем отличается.
Но сейчас с каждой милей, уходившей под колеса ее авто, она словно въезжала в незнакомый, пугающий мир взрослой жизни. Каждый взгляд, брошенный искоса на строгий профиль Квентина, заставлял руки ее плотнее сжимать руль, и сама она чувствовала себя тверже, увереннее — и взрослее. Он — мужчина, а она — женщина, отдавалось в ушах Джиджи, она стала ею в тот самый момент, когда сказала ему, что не умеет гот товить. Но из всей этой восхитительной кучи вранья, которую она успела наплести Квентину, одно было правдой — Джиджи не жалела никогда ни о чем.