Автор
Ганна воспитывает сына от любимого человека, с которым порвала связь десять лет назад. Когда Илья неожиданно возвращается в её жизнь, прошлые чувства вспыхивают с новой силой. Теперь предстоит разобраться в сложных семейных тайнах и понять, есть ли место новой любви среди старых обид.
Поверженный противник, словно куль с мукой, упал к Ганниным ногам. Рука, которой он тянулся за пазуху, сделала в воздухе мягкую дугу и шлепнулась на пол. В ней был зажат белоснежный носовой платок. Поднялся шум, к ним бежали люди, но Галицкий все-таки успел присесть и быстро и профессионально обыскать Дзеткевича. Никакого пистолета при нем не оказалось.
Глава пятнадцатая
На ловца и зверь бежит
Плачущий человек, сидящий за грубым деревянным столом, выглядел жалким. Слезы стекали по его лицу и, когда очередная капля, ползущая по проложенной ее предшественницами соленой дорожке, попадала на разбитую губу, он морщился, слизывал каплю вместе с сочащейся из ранки кровью и снова морщился. Вкус крови вызывал в нем панику, и он то и дело сплевывал ее вперемешку со слезами в салфетку, которую мял в руках.
Кучка мокрых окровавленных белых комков с расползшимися бахромчатыми краями лежала перед ним на воняющей сигаретным духом столешнице. Он бессознательно раскладывал эти комки в ряд, два, три, расставляя как шахматные фигуры на только ему одному видимой доске, и снова сгребал в кучку, чтобы тут же разложить их заново."
"Действия его были суетными и дергаными, а вот речь, хоть и прерываемая всхлипами, плавной и неспешной. Адрыян Дзеткевич вел себя как человек, который долго шел с неподъемной ношей, пригибающей его к земле, и вот, наконец-то сбросивший ее с себя, чувствуя невообразимое облегчение.
Ганна отчего-то подумала, что бремя корысти и подлости не каждому под силу. Чтобы быть отъявленным мерзавцем, пожалуй, тоже нужны и твердость духа, и определенная смелость, и воля к победе — ровно все те же качества, которые ведут к успеху, только со знаком минус, а не плюс. У Дзеткевича, слабого, раз и навсегда испуганного Дзеткевича, таких качеств не было. И именно поэтому возможность высказаться, облегчить душу, переложить на невольных слушателей гнет своих прегрешений оказалась для него спасительной.
Он рассказывал и рассказывал внимательно слушающим Ганне и Галицкому о том, как придумал заработать на процветающей «Лiтаре», как ввел двойную бухгалтерию, как договаривался с типографией о «левых» тиражах, как щедро делился с бухгалтером, уже пенсионного возраста женщиной, подругой его тещи.
— Да если бы не та старая погань, — «г» у него выходила мягкая, фрикативная, от чего ругательное слово звучало почти нежно, — да рази ж я б стал так делать. Это ж все она, вражина. Вся моя жизнь теперь через нее перечеркнута.
