Взрывы снарядов и мин, рев танков, стрекотанье пулеметов и автоматов — все перемешалось в общем могучем гуле, слилось воедино, и надо было, если удастся, переждать весь этот губительный чертополох, чтобы увидеть и понять что-либо.
Кузнецов поднялся, сквозь несущиеся клочья порохового дыма и гари оглядел высоту. Танки уходили, и он пожалел, что они уходят и, наверное, уйдут, потому что связи у него уже не было: радист лежал рядом с разбитой рацией, из которой, точно окровавленные кишки, вывалились наружу провода. Он не мог больше вызвать на себя огонь артполка, посмотрел на буровские окопы — оттуда неслась пальба вслед убегающим немцам — и обрадовался: значит, там живы, не угодили под снаряды. Потом бросил взгляд на свое орудие и еще больше обрадовался: оно было цело.
— К бою! — скомандовал он, еще не видя пока никого из своего расчета.
— Уходят! — крикнул Котов из-за орудийного щита. — Уходят, собаки, командир!
— Надо всыпать им вдогонку. Орудие к бою!
Показался Глазков. Огромный и могучий, без шапки, со слипшимися, перепутанными волосами, прокопченным лицом, он осмотрел на скорую руку орудие, кивнул на Котова — больше не на кого было кивать, — сказал:
— Боевой расчет к бою готов, командир. Орудие стрелять не может — нет наката. Устало оно. Мина рядом рванула, как еще устояло...
«Не дай бог немцы опять пойдут на высоту, — тревожно подумал Кузнецов, — совсем нечем будет отбиться... Автоматами не удержишь...»
Но танки уходили все дальше по равнине, к лесу, автоматчики бежали следом, и Кузнецов почувствовал, как забился в горле комок, перехватывая дыхание, и ноги онемели от слабости. На миг перед глазами поплыли, мелькая и крутясь, лиловые радужные окружья, и он, боясь, что ноги не удержат, подкосятся, тяжело опустился на снарядный ящик.
Моросил дождь, со стороны Балтики все тянуло низовым промозглым ветром, сизые тучи хмуро скользили в чужом неопрятном небе, совсем рассвело, но казалось, утро еще не занялось — такая хмарь висела кругом.
Согнувшись, упершись локтями в колени, охватив ладонями лицо, Кузнецов сидел, прислушиваясь к удаляющемуся рокоту танков. Он молчал, ощущая тупые и не в меру частые удары сердца. Думал о закончившемся бое: сколько он длился, этот бой? Долго, очень долго, должно быть, целую вечность... И вот эта вечность отошла вместе с ушедшими в нее корякинским расчетом, своими ребятами — совсем молодыми. И все-таки, несмотря на горечь, жалость и сострадание, он понимал, что их гибель была не напрасна — бой этот за высоту был необходим...
Глазков и Котов сидели рядом, тоже молчали. Потом Глазков спросил:
— Что теперь, командир?
— Снимите замок, панораму — и в дивизион. К Бурову подкрепление подойдет...