Перед Равилем маячил пейзаж руин — заброшенная деревня и бесконечные степи. Стрелок выглядел одиноко на высоте, но он знал, что его не видит никто. Первая пуля прошла мимо цели, но Равиль понял, что если снова промахнется, то это окончательно. Он продолжал дышать и ожидать момента, когда враги начнут атаковать деревню. Время текло медленнее, но каждый миг был важен для его выживания и уничтожения противников....
Он родился на Таганке и не хотел жить в другом районе. Его покойный отец работал надзирателем в ныне сломанной таганской тюрьме, а сынок учился в ремеслухе, тут же через два дома. Теперь Мопсу стукнуло шестьдесят, и он гордился тем, что за всю жизнь ни разу не болел и не брал больничный. Здоровьем Бог его не обидел, и Мопс собирался еще долго жить. Лизунчик, а точнее, Елизавета Тихоновна, коротала с Мопсом все свое свободное время. Жили они тихо, спокойно. Лизунчик работала на продуктовом складе и, несмотря на уговоры благоверного, работу оставлять не хотела.
Так двадцать годков и прожили. Мопс уже давно никого не боялся.
Все его недоброжелатели ушли в мир иной. Сколько их было, он не помнил.
Покойников не считают. Главный могильщик Хлыста не вел дневников, не заводил амбарных книг, но если от кого-то веяло опасностью, человек этот исчезал.
– Его охраняют двое парней из группы контроля, – сказал Чиж. – Только не спрашивай меня, что это значит. Я не знаю.
– Ты уверен, что он дома?
– Конечно, свет в окнах горит.
Это все их развлечения. Однако острые ощущения он получает от работы. Мопс относится к убийству по-отечески, с лаской и любовью. Это его жизнь, воздух.
Так он тихо и беззаботно хоронит людишек, и никаких мучений и угрызений.
Чиж и Белый вошли в подъезд. Чиж вызвал лифт, а Белый начал подниматься пешком.
– Эй, приятель, ты чего? Я живу здесь, вышел сигаретку стрельнуть.
Слова Белого звучали неубедительно. Охранник даже не слушал его, а навинчивал глушитель на ствол.
– Брось, парень. Вот у меня спички, видишь.
