В Торговом Коридоре потянуло холодом: здесь родилась легенда о "Пограничнике". В этом втором томе мы delveем в серую структуру, где каждый шаг за границей - гроза. Как Сын Баю - житель провинции на грани, решивший вырваться через мрачные подземелья и темные леса. Здесь начинается непредсказуемый путь между жизнью и смертью, где каждый шаг становится бесконечной игрой в угадайку со смертельным дозором....
— Конечно, знаем, — рассмеялся Стасик тихо, — это ж с Алого. Ты ее в прошлом месяце услышал, когда мы кино смотрели.
Пограничники, даже старшина Черепанов, держащий в еще немного трясущихся пальцах сигарету, рассмеялись. Я улыбнулся.
— Так хорошая же! — Заулыбавшись во все тридцать два, возразил Синицын.
— Хорошая, — хмыкнул Мартынов.
— Дай-ка гитару, — вдруг сказал я, и все погранцы разом уперли в меня свои несколько удивленные взгляды.
— А ты что, Сашка, тоже умеешь? — Удивился Синицын.
— А вот дай сыграть, и скажешь потом, умею или нет, — с улыбкой ответил я.
Синицын поозирался, как бы ожидая одобрения от остальных, и передал мне гитару. Я поудобнее устроил ее на коленях, положил грубоватые пальцы на жесткие струны. Медленно заиграл.
Спокойная, немного грустная мелодия зазвучала в сушилке. Лица парней, несколько мгновений назад повеселевшие от шутки Алейникова, вдруг снова немного погрустнели. Взгляды стали задумчивыми и блестящими от каких-то воспоминаний.
Потом я тихо запел:
Часто ночью она мне приснится,
Про нее эту песню споем.
Я не только служил на границе, —
Она в сердце осталась моем.
Где-то за курганами ветром степь ложится,
Где-то за барханами райские места.
В сердце ты осталась навсегда, граница.
Боль моя, душа моя, жизнь и красота…
Черепанов затянулся, потом тоже затушил сигарету в банке, поджал дрожащие губы.
Ох, каким же я был до границы.
Как и сотни фартовых ребят…
Уж в кого было точно влюбиться,
То уж точно, граница, в тебя.
Мне во сне дребезжит коммутатор,
Я проснулся — будильник звонит.
А мне кажется — снова засада,
Где дружок мой осколком убит.
Взгляд сержанта Мартынова вдруг заблестел сильнее, чем у остальных. Он поспешил отвернуться. Просто сделал вид, что осматривает свой мокрый бушлат, висевший подальше от прочих, у угла комнаты.
Снова где-то сверкают зарницы,
И рассвет на заре голубой.
Снова, вновь оживают границы,
И в дозоре мы снова с тобой…
— А эту нет, не слышал, — вздохнул, Синицын, когда я закончил и уставился в одну точку.
— И стреляешь метко, и на гитаре играешь, — хмыкнул Стасик грустно, — мож у тебя дома, в сарае еще и ракетный двигатель кустарной сборки? Мож ты как Королев?
— На радиоактивной тяге, — беззлобно рассмеялся Черепанов.
— До Королева я недотягиваю, — пошутил я грустновато.
— А жаль. Я б когда-нибудь приехал тебе в гости, на двигатель посмотреть, — вздохнул Стасик.
— Приедешь, если очень захочется, — ответил я. — Я позову.
На миг в сушилке повисла тишина.
