В горячих степях Афганистана перед боевым оперативным приказом бликует жизнь обычных людей. В старой избушке с пологом из холщовой бумаги и печкой на дровах, где прячутся соседи Фазир, Юсуфзай и другие жители, царит надежда и теплый уют. Вот уже два дня они ждут известий от своего героя Курбана — пограничника в зоне боевых действий....
Стас Алейников и Димка Синицын тоже были там, сидели в засаде. А может быть, они находились в наблюдателях и расположились дальше и ближе к реке, чтобы первыми засечь группу душманов.
Мартынов, вооруженный пулеметом, ждал тут же, на сопке, в группе боевого обеспечения. В зависимости от ситуации, он, вместе с еще одним стрелком, должны был выдвинуться в тыл к нарушителям и обеспечить заслон. Ну или прикрыть действия группы нападения.
— Зря ваш особист все это затеял, — пробурчал Курбан, сжимая трясущиеся руки, словно для молитвы.
Одетый в один только бушлат, в тот самый, в котором его и взяли, он уже промок до нитки и дрожал от холода.
— Помолчи, — проговорил я.
— Он обрек нас на верную смерть. Молитесь вашему богу, если, конечно, веруете, чтобы нас убили быстро, — продолжал старик, сбивая голос то ли от страха, то ли от холода, — иначе всех нас ждет страшная судьба.
— Зачем ты это сделал, деда Курбан? — Спросил тихо Алим, — зачем ты связался с душманами?
— Душманы, — хмыкнул Курбан, — это для вас они «Душманы».
— Нашел на кого надеяться, старик, — хмыкнул я.
Курбан медленно обратил ко мне свое лицо. Его кругловатые очертания проступили в темноте, спасал от который только приспособившийся глаз.
— Тебе не понять, мальчишка. Ты родился в СССР, в этой стране безбожников. Ты не знаешь другой жизни. Ты не знаешь истинного Бога. Ты слаб, напуган и скован по рукам и ногам твоей безбожной идеологией.
Я хмыкнул.
— Да? Но почему-то «слабый», «напуганный», «скованный по рукам и ногам» человек сейчас свободен. А еще смотрит на тебя без страха. А ты в наручниках и трясешься словно пес. Куда привела тебя твоя жажда «лучшей жизни»?
Старик не нашел что ответить. Он только опустил взгляд и коснулся сплетенными пальцами лба. Что-то тихо зашептал.
Может, молился? Впрочем, неважно. Слов его не было слышно. Их поглощал все нарастающей шум дождя.
— Тебе страшно? — Приблизившись, спросил Алим.
— Нет.
Алим поджал губы.
— А мне страшно.
— Почему?
Канджиев медленно поднял голову. Обратил лицо к дождю, и капли нещадно забарабанили по его коже.
— Граница будто бы злится. Она рассержена.
— На кого?
— Я не знаю, — вздохнул Канджиев. — Я боюсь, что на меня.
— Она не может злиться на тебя, — сказал я, подыгрывая Алиму.
Тот обернулся ко мне. Заглянул в глаза.
— Почему? — Спросил он.
— Ты пограничник. Ты ее охраняешь. Защищаешь.
