Только тронь, — сказал черноволосый, пригрозив Уткину пальцем. Я тут же схватил старшего лейтенанта за выставленную руку, заломил ее, одновременно ударил под колено. Офицер рухнул на землю. Берем их! — крикнул я, когда оказался на спине черноволосого. Атмосфера напряженности и нешуточной борьбы в буквальном смысле зацепляет дух читателя dès le premier chapitre....
Карим, наперекор своему отцу был высок. Выше Мариам. По юношески худой, какой-то неуклюжий и будто бы угловатый, за низким столиком он сидел нарочито ровно. Сидел так, как, видимо, по его мнению, должен сидеть за столом настоящий воин.
У Карима было худощавое, скуластое лицо и большие глаза, напоминавшие девичьи. Над верхней губой уже пробился несмелый мальчишечий пух, и мальчик часто и с какой-то забавной гордостью поглаживал его, будто бы это были пушистые мужские усы.
Карим носил не по размеру большую папаху и тонкий шерстяной халат, который перепоясывал видавшим виды кушаком.
Карим смотрел на меня строго. Хмурил брови. Говорил мало и сухо. И так же мало ел, несмотря на то, что у него постоянно урчало в животе.
— Спасибо вам за кров, заботу и пищу, — сказал я, отламывая кусочек от плоской лепешки, — без вас было бы тяжелее.
Абдула с улыбкой отмахнулся.
— Не за что, Саша. У нас есть не много, но мы с радостью разделим с тобой и твоим другом эту скромную еду.
Мариам улыбнулась мне. Глянула на меня смущенно, но увидев, что я это заметил, уставилась в свою миску фасоли. Деликатно зачерпнула несколько фасолинок и отправила в рот.
Абдула тоже заметил, как девушка на меня смотрит. При этом он не прекращал улыбаться.
— Вы были рабочим? — Спросил я. — Работали с советскими специалистами?
— Двадцать лет, — покивал Абдула. — Мы с Фатимой перебрались в город еще в шестидесятом. Не от хорошей жизни перебрались.
Абдула улыбнулся. Взгляд его сделался мечтательным и теплым.
Сначала я работал на стройках разнорабочим. А последние семь лет — крановщиком на строительстве гидроэлектростанции. Хорошие были времена. Мы жили в светлой и сухой квартире. Всего хватало. Чувствовалась твердая земля под ногами.
Абудла вдруг погрустнел.
— Не то что сейчас.
— У вас много овец, — улыбнулся я. — Я видел, что вы пригнали домой не меньше пятнадцати голов.
— Два трети из них — не мои, — покачал головой Абудла, — я просто пасу их за деньги и пшеницу. Так что, никакой я не зажиточный бай.
— И все же у вас тут уютно, — сказал я. — Давненько я не бывал в таких уютных местах.
— Видит Аллах, это все Мариам, — с некой гордостью сказал Абдула, — она как ее мать — умеет сделать дом там, где им раньше и не пахло.
— Папа… — Смущенно буркнула девушка, бросив на меня робкий взгляд.
