Холод исчез вместе с влагой, зато ослепительный краешек солнца, выползающего из-за планеты, жарил вовсю. Я старался не смотреть на него, понимая, что ультрафиолет выжжет сетчатку, а времени у меня немного. Зрение и так стало мутным, глазные яблоки промерзали с каждой секундой.
Пальцы работали нормально, их не сковало льдом, как в плохом фильме, и сознание пока оставалось четким.
Достать лист бумаги…
Черт возьми, думал, что выдержу больше!
Я развернул лист, вновь выдохнув воздух и вновь напрудив в штаны. Там было всего две строчки.
И строчка с кодом подчинения для ани.
Если бы я мог захохотать, я бы захохотал.
Алекс придумал такой код, чтобы я его точно запомнил. Да, помню спор о кинематографе и мультипликации, когда мы отстаивали культурные ценности наших исчезнувших стран. Пили пиво, от которого не пьянели, показывали друг другу фрагменты любимых фильмов и мультиков…
И понял, что тянуть больше не стоит.
По сути, я все еще был в бронекостюме, только открытом, мерцающем изнутри тревожными огоньками и наверняка беззвучно орущем. Я вытащил руки и ноги из фиксаторов.
Потом нажал кнопку закрытия и, прежде чем система стала закрываться, оттолкнулся от костюма.
Некоторое время, секунд пять, мы плыли с ним рядом, я мучительно умирал, а костюм, плавно закрываясь, плыл в тяговом луче.
Потом его повело в сторону. Потащило – мимо планеты, к звезде.
И проводил броню взглядом.
Я был один – в тысячах километров от Граа, но уже в ее гравитационном колодце. Падающий навстречу смерти… или жизни. Для кого как.
Броня неслась к солнцу.
Я несся к атмосфере. Тяговый луч был сфокусирован на броне, Алекс предпочел не заметить, что я покинул костюм.
Что ни говори, а дружба – это чудо!
Я задохнулся и воскрес.
И продолжал это делать следующие полтора часа, пока вокруг меня не возник легкий оранжевый ореол ионизированного газа. Атмосфера Граа приняла меня в теплые плазменные объятия.
Тогда я достал рапиру, крепко сжал рукоять обеими ладонями и принялся сгорать и воскресать.
Почему-то последние километры были особенно жуткими.
Я уже не умирал. Не задыхался и не сгорал. Я падал на Пунди с высоты в десяток километров, повернувшись спиной, чтобы глаза не резало потоком набегающего воздуха. Было холодно и жарко одновременно, я бы предпочел умереть, но организм упрямо цеплялся за жизнь.
Над Пунди еще не наступило утро, и город был особенно красив. Несколько пожарищ, устроенных муссами, еще не потушили, но даже они добавляли пейзажу очарования. Горизонт, впрочем, розовел, готовилось взойти солнце, так старательно убивавшее меня в космосе.