— Что же еще?
— Зачем? — спросил Пушкин чуть ли не в отчаянии. — Хорошо, хорошо, ты — что-то невообразимо древнее, не похожее на обычную нечисть из сказок и инквизиторских протоколов, сейчас, — он оглянулся на безостановочно кружившую вокруг островка гигантскую змею, — сейчас в это верится вполне. Но зачем тебе такие мелочи? Умение управлять неживым… Ты же владеешь чем-то гораздо большим…
— Ты можешь получить ответы на все вопросы, — сказала Катарина. — Если примешь мое предложение. Я тебя сделаю другим. Ты останешься прежним, но будешь другим… Ты и не представляешь, как много получишь. Сам будешь смотреть на столетия свысока…
— Тебе захотелось благотворить?
— Ну нет, конечно же, нет. Хорошо, будем откровенны… В тебе есть нечто, для меня привлекательное… Я не могу найти ваши слова, их, может быть, и нет… Что-то в твоем уме, характере, натуре… Из тебя получится прекрасный…
— Слуга?
— Ну, зачем же так уничижительно? Сподвижник. Из талантливых поэтов порой получаются прекрасные… сподвижники. Ты бы безмерно удивился, назови я некоторые имена…
— Заманчиво, — сказал Пушкин.
— Ты и не представляешь, насколько, — с ангельской улыбкой сказала Катарина.
— И одно маленькое черное пятнышко, которое портит всю картину. Чем угодно клянусь, люди будут по одну сторону, а я — по другую. Ведь правда? Как бы ни звалась нечисть, все сводится к тому, что она стоит по одну сторону, а человечество — по другую…
— Что тебе в этом… человечестве? — Последнее слово она произнесла с таким презрением, с такой ленивой брезгливостью, что у него холодок прошел по спине и к горлу подступил неприятный ком. — Нашел себе святыню… Ты выше их всех, потому что можешь написать гениальные стихи, а они всем скопом — не в состоянии…
— Есть еще Бог…
— А что тебе в этом Боге? — прищурилась Катарина. — Посмотри на меня — я вот уже которую тысячу лет в нем не нуждаюсь…
— А ты уверена, что так будет вечно? — спросил Пушкин спокойно. — Что однажды все же не придется держать ответ? Всему в нашем мире приходит конец…
Она сузила глаза, так что показалось на миг, словно зрачки у нее вертикальные, как у змеи. Потом сказала с легким недовольством:
— Ты что, обнаружил в себе талант проповедника?
— Да ничего подобного, — сказал Пушкин. — Я просто-напросто верю в Бога и не хочу оказаться на другой стороне, вот и все… Вот и весь сказ, как изъясняются наши мужики… И не нужны мне твои бесчисленные столетия, да и все остальное тоже…
— И я? — спросила Катарина с завораживающей улыбкой. — Вот что… Возьми меня. Сейчас и здесь. Просто так. Потому что мне хочется развлечься. А потом мы поговорим, не спеша, обстоятельно, нельзя же отказываться, не узнав, от чего именно… Иди ко мне.
— Нет, — покачал он головой.