В просторной гостиной столового стола собрались трое. Учителя литературы Фалькенгаузен смотрит на юношу-Поэта с теплотой и наблюдательностью, словно старый дружбан из детства, в то время как тот заставляет воздух в комнате кипеть гневом. Поэт же не скрывает свою ревность, играясь подобием злого льва, готового напасть на первого, кто осмелится вмешаться. Воздух полон загадкой и остротой: что ждет этих троих вместе за одним столом?...
Немец вдруг впервые за все время остановился и принялся озираться с самым недвусмысленным видом: все говорило за то, что он озаботился возможной слежкой. Не обнаружив, должно быть, ничего тревожащего, он ускорил шаг и подошел к добротному дощатому забору, окружавшему уединенный деревянный домик: виднелась только его крыша с печной трубой. Дом, судя по первым наблюдениям, роскошью не блистал, но был добротен и содержался в порядке, а это свидетельствовало о том, что проживали в нем постоянно: иначе хозяйственный окрестный народ, не обремененный особым почтением к чужой собственности, давно бы, как водится, принялся растаскивать забор на дрова.
— Господа, — сказал Красовский тихо. — А не перебраться ли нам во-он туда, в аллею? Оттуда наблюдать будет, ей-же-ей, сподручнее… И нас там никто из дома не углядит.
— Пожалуй, — сказал Пушкин, разглядывая помянутую аллею, порядком запущенную, заросшую диким кустарником. — Нет, подождите…
— Что такое?
— Сдается мне, что кто-то уже пришел к этой мысли раньше нас.
— Тьфу ты, и правда… — сказал Красовский. — Ишь, притаился…
За деревом прятался человек, судя по его дислокации и позе, терпеливо и пристально наблюдавший за тем самым домом, куда юркнул немец.
— Интересная конкуренция, — сказал Красовский. — Других что-то не видно, он там один… Что будем делать?
— А что прикажете делать с человеком, который пока что никаких противозаконных действии не допускает? — усмехнулся Пушкин. — Вполне возможно, он из воровской шайки, но где к тому доказательства? Не спускайте с него глаз на всякий случай, вот и все…
— Александр Сергеич, немчура! — воскликнул Тимоша.
Действительно, из калитки — которую кто-то невидимый снаружи тщательно за ним затворил — показался немец. Он не сказал ни слова на прощанье, сразу же повернулся к домику спиной и решительно зашагал прочь, в том направлении, откуда явился. На сей раз его шаги были гораздо быстрее, словно он испытывал нешуточное облегчение — такое впечатление сложилось у наблюдавших.
Времени, чтобы принять какое-то решение, оставалось всего ничего, и Красовский забеспокоился первым:
— Что делать будем?
Пушкин не колебался. Решение пришло внезапно, но не выглядело неосмотрительным…
— Что будем делать… — повторил он. — А сцапаем-ка голубчика за шиворот и расспросим о странностях, в кои замешан. Самое время, когда застигнут ин флагранти…
— Дело, — сказал Красовский. — Благо и время, и место подходящие.
