В просторной гостиной столового стола собрались трое. Учителя литературы Фалькенгаузен смотрит на юношу-Поэта с теплотой и наблюдательностью, словно старый дружбан из детства, в то время как тот заставляет воздух в комнате кипеть гневом. Поэт же не скрывает свою ревность, играясь подобием злого льва, готового напасть на первого, кто осмелится вмешаться. Воздух полон загадкой и остротой: что ждет этих троих вместе за одним столом?...
Ничего. Из этого и следует исходить. У кого-то есть соображения?
Теперь чадили сразу три свечи. Царило молчание.
— Разбойники? — предположил вслух Вяземский. — Грабители с Васильевского острова?
Граф поморщился:
— Это, конечно, материалистично, но все же… Как-то не так все должно было кончиться, князь…
— Вам еще и толику романтики подавай, Александр Христофорович? — не без язвительности спросил Вяземский.
— Петр Андреич…
— Простите, ваше сиятельство. Нервы…
— Я понимаю. Но, видите ли… Любой, конечно, может стать жертвой ночных грабителей, и все же при этом варианте сохраняются слухи, сплетни, пересуды… Необходимо что-то более убедительное… я не в состоянии это сформулировать точнее… Убедительное и… естественное, если можно так выразиться.
— Дуэль, — сказал Дуббельт, ни на кого не глядя.
— Леонтий Васильевич?
— Вот именно. Дуэль. Учитывая репутацию Александра Сергеевича, будем откровенны, изрядного бретера, задиры, имевшего множество поединков, общество ни на миг не усомнится…
— Как вы это себе представляете?
— Очень просто, ваше сиятельство.
— Да-да, что-то такое припоминаю, — кивнул Бенкендорф, заметно оживившийся.
— Д’Антез, — сказал Вяземский хмуро.
— Вот именно, Д’Антез… Леонтий Васильевич, продолжайте…
— Дуэль — это убедительнейшее объяснение, с которым мгновенно и без малейшего внутреннего сопротивления согласятся все до единого, а также не усмотрят в том ничего необычайного, — сказал Дуббельт.
— А что сам французик? — уже менее колко поинтересовался Вяземский."
"— О, в этом я особых сложностей не вижу, — сказал Дуббельт.
