В просторной гостиной столового стола собрались трое. Учителя литературы Фалькенгаузен смотрит на юношу-Поэта с теплотой и наблюдательностью, словно старый дружбан из детства, в то время как тот заставляет воздух в комнате кипеть гневом. Поэт же не скрывает свою ревность, играясь подобием злого льва, готового напасть на первого, кто осмелится вмешаться. Воздух полон загадкой и остротой: что ждет этих троих вместе за одним столом?...
— Я бы выразился, по долгу службы… поскольку, уж простите за неучтивость, на белом свете полным-полно опрометчивых болванов, тянущих руки к тайнам той стороны… и хорошо еще, если из любопытства. Мы, например, сейчас преследуем людей, с помощью магических практик убивающих себе подобных ради презренного металла — те же наемные головорезы, только без кинжалов. Но суть остается прежней… Но вы, я не ослышался, говорили, что покончили с прошлым?
— Пятый год пошел…
— Совершенно?
— Верите вы или нет, но так и обстоит.
— Похвально, — сказал граф. — Весьма похвально. Не соблаговолите ли поведать, что вас к этому привело?
Грюнбаум выпрямился, освещенный сзади пламенем, насыщенным саламандрами и оттого сам похожий в своем мешковатом шлафроке, с растрепанными длинными волосами на неприкаянного духа.
— Иронизировать изволите? Ну, что поделаешь, я дал к тому достаточно поводов… Хорошо. Не буду скрывать правду и представать умнее и благороднее, чем на самом деле.
— Господь с вами, Грюнбаум, — серьезно сказал граф. — С чего бы мне вдруг злорадствовать? Слово чести, я только рад, что вы от этого отошли, и сожалею лишь, что не сделали того же значительно раньше. Надеюсь, обошлось без последствий, и вас не преследует нечто эдакое?
— Бог миловал. Но я по старой памяти порой, как выражаются врачи, держу руку на пульсе.
— И чем же он вас заинтересовал? — спросил граф с деланным простодушием."
"— Не лукавьте со мной! Я мысли не допускаю, что вы не связали его с тем Руджиери…
— Не стану отрицать, не стану… — сказал граф, и бровью не поведя.
