В просторной гостиной столового стола собрались трое. Учителя литературы Фалькенгаузен смотрит на юношу-Поэта с теплотой и наблюдательностью, словно старый дружбан из детства, в то время как тот заставляет воздух в комнате кипеть гневом. Поэт же не скрывает свою ревность, играясь подобием злого льва, готового напасть на первого, кто осмелится вмешаться. Воздух полон загадкой и остротой: что ждет этих троих вместе за одним столом?...
Уж я-то могу утверждать со всей уверенностью, она у меня восемнадцать лет…
— Но вы ж его умеете оживлять! — выпалил барон.
— Толку от этого мало, — преспокойно ответил Грюнбаум. — Всякий раз повторяется одно и то же: истуканчик приходит в движение, но способен пройти не более двух десятков шагов… после чего, если не встретит никакого препятствия, падает и вновь становится мертвее камня. А если попадется препятствие… ну, вы видели.
— Ну, а коли ему…
— Подставить ногу? — спокойно спросил Грюнбаум. — Категорически бы вам не советовал, вспоминая мою несчастную кошку… Неприятное было зрелище.
— Я бы на вашем месте выкинул бы эту тварь в речку поглубже, — сказал барон. — Или поработал кувалдой…
— Мне кажется, мой юный друг прав, — сказал без выражения граф.
— Духу недостает, — признался Грюнбаум с ноткой стыдливой беспомощности. — Как-никак, воспоминание о десятках лет, отданных… Вот и храню в шкафу, как влюбленный бережет локон возлюбленной.
— Пожалуй, не рискну…
Грюнбаум повернулся к нему резко, порывисто, так что полы шлафрока разлетелись нетопырьими крыльями:
— А теперь представьте себе настоящего Голема, рушащего все на своем пути. Уж если эта куколка в мгновение ока переломила вашу солидную дубовую трость… Или вы рассчитываете, что Гаррах ограничится тем, что поместит Голема в стеклянный шкаф и будет остаток жизни гордо демонстрировать, как особенный раритет? Это я перегорел — а наш общий знакомый Густав Гаррах все еще полон неистребимого мальчишеского желания забавляться с любой диковинной штукой, какая только попадется…
Судя по лицу графа, он эти опасения разделял полностью.
— Я, думается, состарился, — продолжал Грюнбаум. — Поскольку в глубине души жажду одного: покоя, неизменности… А это как раз и есть характерная черта старости. Можете думать что угодно о моих побудительных мотивах, но мне, право же, по-настоящему страшно, когда я представляю этого истукана на пражских улочках…
— Кровь и гром! — воскликнул барон.
— В конце концов, — сказал граф. — А до того… Где Голем, вам, разумеется, не известно?
— Представления не имею.
— А Гаррах знает те заклинания, которыми вы только что привели истуканчика в движение?
— Конечно. Я же говорю, мы вместе этим занимались…
— И сразу возникает множество вопросов, — сказал граф так, словно размышлял вслух.
