В просторной гостиной столового стола собрались трое. Учителя литературы Фалькенгаузен смотрит на юношу-Поэта с теплотой и наблюдательностью, словно старый дружбан из детства, в то время как тот заставляет воздух в комнате кипеть гневом. Поэт же не скрывает свою ревность, играясь подобием злого льва, готового напасть на первого, кто осмелится вмешаться. Воздух полон загадкой и остротой: что ждет этих троих вместе за одним столом?...
Его собеседник вздрогнул, посмотрел настороженно, с прежней неуверенностью.
— Сдается мне, господин Ключарев, вы чересчур быстро перешли к самой неприкрытой наглости, — сказал Пушкин тем вроде бы безразличным тоном, за которым человек наблюдательный все же угадывает металл. — Вы для нас, конечно, представляете известную ценность, но, простите великодушно, не стоит выкаблучиваться, словно разошедшийся купчик в кабаке. Вынужден вам со всем прискорбием напомнить, что после известных событий в Гогенау по вашему следу пустились и прусские мои коллеги, пребывающие здесь же, в Праге.
"И так уж удачно получилось, что как раз в этот момент громко стукнула входная дверь, и в комнату буквальным образом вломились сыщики: тот, с кем Пушкин только что беседовал в кухне, и второй, помоложе и крупнее сложением.
Тот, что постарше, сказал чуть смущенно:
— Вы долго не появлялись, и мы на всякий случай решили… Господин граф велел не упускать вас из виду, во избежание…
— Как видите, здесь все спокойно, — сказал Пушкин. — Соблаговолите подождать на лестнице.
Сыщики вышли, не прекословя.
— Обращаю ваше внимание еще и на то, что здесь не Россия, — сказал Пушкин.
— Он настоящий, — хмуро бросил Ключарев.
— Не цепляйтесь к мелочам. Главное, положение ваше не из легких, а потому следовало бы держаться любезнее с человеком, которого смело можно назвать вашей единственной надеждой…
— Помилуйте, я просто шутил! Экий вы вспыльчивый, как порох…
— Эфиопская кровь, — сказал Пушкин без улыбки.
— Было дело, — неохотно сказал Ключарев. — Свела нас однажды судьба, и оказалось, что друг друга мы очень удачно дополняем.
