В просторной гостиной столового стола собрались трое. Учителя литературы Фалькенгаузен смотрит на юношу-Поэта с теплотой и наблюдательностью, словно старый дружбан из детства, в то время как тот заставляет воздух в комнате кипеть гневом. Поэт же не скрывает свою ревность, играясь подобием злого льва, готового напасть на первого, кто осмелится вмешаться. Воздух полон загадкой и остротой: что ждет этих троих вместе за одним столом?...
Хотелось как раз противоположного — чтобы вся эта история, нарушившая его отлаженную жизнь, побыстрее миновала и исчезла в забвении…
— Пойдемте, сударь, — сказал он просто.
Приведя приезжего к двери, все еще остававшейся приоткрытой, Фалькенгаузен поклонился и с превеликим облегчением покинул коридор, опасаясь, что будет вовлечен в дальнейшие загадочные дела. Приезжий после недолгого раздумья вошел. Он был замечен не сразу: курносый молодой человек стоял посреди комнаты и, растопырив руки со скрюченными наподобие когтей пальцами, с несказанным энтузиазмом повествовал:
— …и тут эта скотина поперла прямо на меня, и стало ясно, что речи быть не может про какого-нибудь безумца, возомнившего себя волком, — натуральный оборотень, говорю я вам, пасть смердит, как нечищеный хлев, шерсть длиной в локоть, клычищи щелкают, как калитка в преисподней, а уж глазищи… Расстояния между нами, собственно, не оставалось никакого, оба моих унтера кинулись прочь, верещат, как зайцы, уже издалека… Выхватываю я пистолет и вдруг вспоминаю, что серебряной-то пулей мне зарядили только один, а для второго ее не нашлось, и там обычный свинец.
Его собеседник тонко улыбнулся:
— Ну, поскольку вы стоите здесь целый и невредимый, осмелюсь предположить, что пистолет вы все-таки выхватили надлежащий… Однако у нас гость.
Вошедший тщательно прикрыл дверь и, повинуясь приглашающему жесту, опустился на кресло.
— Ну, наконец-то! Я уж беспокоиться начал, не случилось ли чего.
— Обычные дорожные затруднения, — сказал вошедший последним. — Неполадки с коляской, пьянство почтальона, которого приходилось всем вместе извлекать из каждой корчмы…
— Не перейти ли нам к делу, господа? — предложил тот, кого владелец отеля именовал его светлостью.
