В мирном видении аэропорта, служащая улыбнулась: "How are you, mate?" Харри, притворяясь спокоен, ответил: "I’m fine." Но его ложь уже отчеканивала в воздухе. За последние тридцать часов он пересел с Осло до Лондона, затем Бахрейна и вот теперь — прямо перед запасным выходом из Сингапура. Его тело сопротивлялось неестественной позе застенчивого сиденья....
Артиллеристы уже собирались сменить цель, когда парень из орудийной башни под мостиком, молодой матрос – отец знал его, потому что он тоже был из Веллингтона, – с улыбкой помахал отцу, сказал: «Жарковато сегодня», прыгнул за борт и исчез.
Может, изменилось освещение, но Харри вдруг показалось, что Маккормак постарел.
– Жарковато сегодня, – повторил Маккормак.
– Человеческая природа – темный и дремучий лес.
Маккормак кивнул:
– Я уже это слышал, Хоули, и возможно, это правда. Я так понял, вы с Кенсингтоном успели хорошо познакомиться.
Харри посмотрел на свои темные брюки. Сложенные кое-как, они долго лежали в ящике и теперь выглядели мятыми. А завтра в полдень похороны.
– Я не знаю, сэр.
Маккормак встал и принялся, по своей уже знакомой Харри привычке, расхаживать перед окном.
– Всю свою жизнь я работаю в полиции, Хоули. Но и теперь я с удивлением смотрю на своих коллег, не понимая, что их на это толкает.
Мы пожизненно приговорены быть do-gooders[62] и не достичь своей цели. Но по счастью, правда – штука относительная. И гибкая. Мы вертим и гнем ее так, чтобы она умещалась в наши жизни. Хотя бы частично. Иногда поймаешь бандита – и становится легче. Но ведь вечно паразитов травить не станешь. Захлебнешься собственным ядом. Так в чем тут смысл, Хоули? Человек всю жизнь простоял у орудия, а сейчас его нет в живых. Что еще? Правда относительна. Трудно вообразить, если сам этого не пережил, что с человеком может сделать отчаяние.
