Вновь звонит железная дверь, и по крыльцу ступает капитан Харлачев - усталый вояка из отряда, где Стриж провел последние два года. Анатолий, словно обретя вторую жизнь, приникает к бутылке закусочной, а старина капитан подбадривает его легкой улыбкой и предложением с головы до ног перекусить в своём шкафу....
— Игорь опустил голову, выкинул догоревшую сигарету, затем заговорил снова:
— Ты меня осуждаешь?
— Нет, Игорь, стараюсь понять. Чем они тебя взяли? Купили?
Тот было набычился, потом как-то сник."
"— Может быть, и купили, я над этим как-то не задумывался. Ты же знаешь наши порядки, спортсмены, уходя, стараются пристроиться где полегче и поденежней, а потом всеми силами тянут туда своих. Все прошло как-то естественно. К этому быстро привыкаешь: комфорт, деньги, возможность увидеть мир не через иллюминатор самолета, заплывшими после боя глазами, а пожить там, пощупать все это руками, полными долларов.
Он замолк. Молчал и Стриж.
— Что молчишь? — не выдержал Игорь. — О чем думаешь?
— Я думаю о тех, кто подыхает сейчас от той отравы, которую ты ввозишь в страну.
Шаховской поморщился.
— Да ладно тебе, Толян! Все предопределено природой. Если бы он не стал нюхать или колоться, то непременно бы спился. Тебя же не тянет на эту дурь? И меня нет. Слабые должны вымирать, таков закон эволюции. Просто с наркотиками это происходит быстрее. Разве я не прав?
Стриж упрямо мотнул головой.
— Нет, Игорь, не так. В пятнадцать или шестнадцать пацан еще пробует эту жизнь на вкус и цвет, ищет свою дорогу. А наркотики со своей дороги уже свернуть не дадут.
Они снова замолкли, слышался только шум бьющихся в скалы волн, да так созвучные настроению Стрижа печальные, рвущие душу крики чаек. Меньше всего ему сейчас хотелось жить, настолько мучительной была рана, нанесенная Игорем. В самые трудные времена, в армии, и потом, в зоне, Анатолий вспоминал об их детской дружбе с нежностью и любовью. С какой жадностью он вчитывался в строки, где ему передавали от Игоря привет! Умерла и эта, светлая часть его детства.
— Ты вот говоришь, что я не меняюсь, — наконец начал говорить Стриж. — Может, это и так, а может, и нет. Два года назад я бы тебе даже рта не дал открыть, просто выстрелил и все. Но я тоже в чем-то меняюсь. А в чем-то остаюсь собой. В отличие от тебя, я помню наше общее детство. Помнишь, как ты забегал за мной зимой перед секцией? Свистел за забором, я выходил, а ты стоял и трясся от холода. Ты всегда был мерзляка, да и одевался-то… А обратно уже я провожал тебя.
