Автор
В апреле 1827 года Лондон переполняется праздничным вихрем, и Николас Чаллонер, известный повеса, покидает свой обычный мир для участия в балу дебютанток. Его присутствие вызывает необъяснимое шоковое замешательство — кого же ожидалось на подобном собрании? Вопросы разносятся по столам, как воздушные платья танцующих дебютанток....
Но сегодня он воздаст сполна негодяю, разрушившему жизнь Антонии.
Бентон приблизился. Рейнло узнал его секунданта, хотя не смог тотчас припомнить имя молодого человека. Секундант Бентона и Торп отступили в сторону, чтобы обсудить условия поединка и попытаться уладить ссору без кровопролития.
Рейнло не собирался принимать извинения Бентона. Даже ели бы Бентону вздумалось извиняться. Этому фигляру следовало просить прощения у Антонии. Но она с презрением отвергла и его оправдания, и предложение.
Рейнло восхищался ее гордым нравом.
Впервые в жизни его настигла любовь. Что ж, по крайней мере, сраженный этой напастью, он выбрал женщину, достойную поклонения.
Рейнло знал, что не стоит и мизинца Антонии, и все же с горечью сознавал: он до последнего вздоха будет помнить, как сжимал ее в объятиях.
— Вот уж не подозревал, что вы защитник добродетели, Рейнло, — язвительно заметил Бентон.
Рейнло презрительно вскинул брови, отчего Бентон тотчас ощетинился.
— Добродетели? Я намерен пристрелить вас за неумение одеваться и дурной вкус, старина.
Плечи Бентона окаменели, руки сжались в кулаки. Похоже, ему хотелось яростным ударом согнать надменное выражение с лица Рейнло.
— Это дело касается только моей дамы и меня.
Рейнло почувствовал, что задыхается — гнев сдавил ему горло. Маркиз с трудом подавил желание свернуть шею мерзавцу Бентону.
— Если в это дело замешана леди, надеюсь, вам хватит порядочности не упоминать ее имени.
Губы Бентона презрительно скривились. Охваченный яростью, Рейнло невольно изумился храбрости своего противника. Он ожидал, что жалкий хлюпик станет молить о пощаде, дрожа от страха."
"Бентон казался скорее разгневанным, чем испуганным. Возможно, увлекшись им, Антония поступила не столь уж безрассудно. Была ли тому виной ревность или злость, но на этот раз Бентон держался значительно увереннее и смелее, чем в Гайд-парке.
Подошедшие секунданты в последний раз попытались добиться примирения. Рейнло не оставляло странное чувство отрешенности, он словно участвовал в нелепом спектакле и наблюдал за собой со стороны. Автоматически следуя протоколу, он отсчитал положенное число шагов и повернулся.
