В зале кресла скрипнули под ногами, замедляя прилив страсти Архипова. Еле слышный писк резко оборвался — дама в соседнем кресле заставила его выглянуть из укрытия. "Пороки и их поклонники" — заголовок, отраженный атмосферой закрытого клуба сомнительного барона, где каждый жест обладает скрытыми смыслами....
Барышни вечно напуганы и несчастны, но не лишены известной строптивости и упрямства, за которые должны поплатиться. Робин Гуды всегда великодушны и снисходительны и опережают негодяя на один разящий удар меча. Ох-хо-хо…
Кто там может быть внутри чернильной ночной вязкости? “Белый брат” или “Небесный странник”? Или обычный жулик? Или кто-то пострашнее?
Тинто Брасс мотнул башкой, как будто сокрушаясь, что Архипов так труслив и туп.
– Ладно, ладно, – чуть слышно пробормотал его хозяин.
Он ударил по выключателю – желтый свет упал с потолка, сожрал мрак, – одним движением распахнул дверь на лестницу и зажег фонарь.
Широкий луч обежал стены и потолок. Прямоугольник света достал до противоположной стены, как будто сложившись пополам, и вознесся по ней вверх. Тинто Брасс фыркнул и выскочил на площадку.
– Назад, Тинто! – негромко скомандовал Архипов. – Назад!
На площадке никого не было – он понял это в первую секунду.
Зря готовился и боялся.
– Тинто!
Мастифф замер у двери напротив, опустив башку и напружинив спину.
– Ну, уж нет, – сказал Архипов, – туда я не пойду, можешь не намекать."
"Тинто Брасс негромко зарычал – так что завибрировал шпингалет в оконной раме.
– Все, Тинто, – позвал Архипов, – хватит. Пошли домой!
Мастифф уперся могучим лбом в соседкину дверь, поднажал, и… дверь вдруг открылась! За ней было черно и как-то глубоко. Архипов вдруг подумал, что именно так должен выглядеть вход в ад.
Тинто Брасс не спеша, вошел в черноту и исчез, как будто канул в бездну.
Архиповский позвоночник вибрировал от беспокойства и страха. Кожа стала холодной и липкой, лягушачьей.
– Тинто, вернись! И прислушался.
Ни шороха, ни звука. Ему показалось даже, что он слышит, как тикают часы в его собственной квартире, возле его собственной широкой и удобной кровати, в его собственной хорошо и правильно устроенной жизни.
В чью жизнь его только что занесло? Марии Викторовны Тюриной, медсестры? Или покойницы Лизаветы Григорьевны?
Архипов вышел на площадку – ногам мгновенно стало холодно на граните, пальцы поджались – и оглянулся на свою дверь, за которой сияло электричество и было безопасно.
Он не станет закрывать дверь. Пока она открыта, остается смутная надежда, что в любой момент можно перестать геройствовать и вернуться.
