В зале кресла скрипнули под ногами, замедляя прилив страсти Архипова. Еле слышный писк резко оборвался — дама в соседнем кресле заставила его выглянуть из укрытия. "Пороки и их поклонники" — заголовок, отраженный атмосферой закрытого клуба сомнительного барона, где каждый жест обладает скрытыми смыслами....
Макс Хрусталев толкался у них довольно долго, и от нечего делать они научили его штукатурить. Хорошие были рабочие, откуда-то издалека, из Ашхабада, что ли. Пили мало – или совсем не пили, вот чудеса-то! – носили брезентовые комбинезоны, не разговаривали почти, ели аккуратно и обстоятельно, как будто делали важное дело, – голод опять скрутил в узел живот, – а по вечерам молились. Бригадир Рахим, самый бородатый и суровый, водку, которую несли со всего города – мало ли чего в хозяйстве нужно, то крышу перекрыть, то канаву выкопать, то камень из огорода откатить, – возвращал всегда с одними и теми же словами: “Нам Аллах не велит”, а за крышу или канаву брал деньгами и натурой – молоком, медом.
Петра и Павла невиданные рабочие облагородили очень быстро, к осени уж все сделали и укатили. Макса научили штукатурить, а потом заплатили за работу. Целых триста рублей заплатили. На сто Макс купил себе куртку, сто отдал матери, надеясь ее задобрить, а сто приберег.
"В этом телевизорном нутре жизнь устроена совсем не так, как настоящая, снаружи. Здесь был коричневый ковер, а перед дверью – полукругом – блестящая плитка: просторные стены, а на стенах картины – загляденье, ничего не поймешь! – широкий диван, высокие стулья перед длинной и узкой штуковиной.
– Когда собираешься к родственникам в гости, – сказал Архипов, распахивая холодильник, – предупреждать надо. Повезло тебе, что я добрый, сильный и справедливый, как Робин Гуд.
– Вы как Робин Гуд? – не поверил юнец.
– Я. Ботинки сними и руки вымой. Ты что, навоз возил?
– Не возил я навоз!
– А по-моему, возил.
