Минут через пять вышел заспанный полуодетый камердинер.
— Прости, что пришлось тебя разбудить, Фрэнсис, — проговорил Дориан Грей, входя, — я забыл ключ от входной двери. Сколько времени?
— Десять минут третьего, сэр, — ответил слуга, щурясь на часы.
— Десять минут третьего? Как поздно! Разбуди меня завтра в девять. Есть кое-какие дела.
— Ко мне кто-нибудь заходил?
— Да, сэр. Мистер Холлуорд пробыл до одиннадцати, затем отправился на поезд.
— Ах, жаль, что мы разминулись! Он ничего не просил мне передать?
— Нет, сэр. Обещал написать из Парижа, если не застанет вас в клубе.
— Спасибо, Фрэнсис, можешь идти. Не забудь разбудить меня в девять.
Слуга зашаркал по коридору прочь.
Дориан Грей бросил шляпу и шубу на стол и вошел в библиотеку. С четверть часа он вышагивал по комнате взад-вперед, кусая губы и размышляя. Потом достал с полки Синюю книгу и принялся перелистывать страницы. «Алан Кэмпбелл, Мэйфер, Хертфорд-стрит, дом сто пятьдесят два». Да, он-то ему и нужен!
На следующее утро в девять часов вошел слуга с чашкой шоколада на подносе и открыл шторы. Дориан спал совершенно спокойно, лежа на правом боку и подложив руку под щеку. Вид у него был как у мальчишки, утомленного игрой или учебой.
Слуге пришлось коснуться его плеча дважды, чтобы разбудить. Юноша открыл глаза, по губам пробежала легкая улыбка, будто он еще блуждал в каком-нибудь упоительном сне. Однако ничего ему не снилось. Ночью его не тревожили ни отрадные, ни кошмарные видения. Причина для улыбки юности не нужна. Это одна из ее главных прелестей.
Дориан оперся на локоть и начал потягивать шоколад. В комнату хлынули ласковые лучи ноябрьского солнца. Небо было ясным, в воздухе разливалось мягкое тепло. Утро выдалось почти как в мае.
Постепенно в его сознание прокрались события прошлой ночи, ступая бесшумными, окровавленными ногами, и воссоздали себя во всей пугающей отчетливости. При мысли о том, сколько ему пришлось вынести, Дориан Грей содрогнулся, и им вновь завладело то же необъяснимое отвращение к Бэзилу Холлуорду. Он похолодел от ярости. Мертвец сидит все там же, теперь уже в лучах солнца. Какой ужас! Такие кошмары уместны в темноте, никак не при свете дня.
Он понял: если будет возвращаться к случившемуся, то заболеет или сойдет с ума. Некоторые грехи приятнее вспоминать, чем совершать, — они утоляют скорее гордость, нежели страсть, и приносят гораздо больше наслаждения душе, нежели чувствам. Однако этот грех был не таков.
