В Кембридже он проводил большую часть времени в лаборатории и с отличием сдал экзамен на степень бакалавра. После окончания учебы Алан сохранил интерес к изучению химии и даже завел собственную лабораторию, где и просиживал целыми днями, к большому недовольству своей матери, всем сердцем желавшей для него места в парламенте и наивно считавшей, что химик суть то же самое, что и аптекарь. Кстати, он был выдающимся музыкантом и играл на фортепьяно и скрипке лучше многих любителей. Собственно, музыка и свела их с Дорианом Греем, музыка и то непреодолимое обаяние, которое Дориан способен был проявлять по своему желанию, зачастую сам того не осознавая. Они познакомились на вечере у леди Беркшир, когда играл Рубинштейн, и после этого их всегда видели вместе в опере и везде, где звучала хорошая музыка. Дружба молодых людей продлилась полтора года. Кэмпбелл постоянно находился либо в поместье Сэлби, либо в особняке на Гросвенор-сквер. Для него, как и для многих других, Дориан стал воплощением всего самого прекрасного и потрясающего. Однако вскоре люди заметили, что при встрече бывшие друзья едва разговаривают и что Кэмпбелл уходит слишком рано с вечеров, на которых присутствует Дориан Грей. И еще он сильно изменился: временами впадал в меланхолию, на смену любви к музыке пришло чуть ли не отвращение к ней, сам же играть он перестал, отговариваясь тем, что слишком занят наукой. Так оно, вероятно, и было. С каждым днем он все более интересовался биологией, имя его мелькало в научных журналах в связи с некими загадочными экспериментами.
Его-то Дориан Грей и ждал, поминутно поглядывая на часы. Время шло, и он волновался все сильнее. Наконец он вскочил и принялся расхаживать, словно красивый зверь в клетке, меряя комнату широкими бесшумными шагами. Руки его необычайно похолодели.
Напряженность ожидания сделалась невыносима. Время тащилось медленно, будто на свинцовых ногах, чудовищные ветры волокли Дориана к зазубренному краю черной пропасти. Он прекрасно знал, что его там ожидает, и, содрогаясь, зажимал пылающие веки вспотевшими ладонями, словно желал загнать глазные яблоки в самую глубину впадин в черепе и лишить мозг способности видеть. Увы. Мозг питался своей собственной пищей и жировал, воображение распалялось ужасом, корчилось в агонии, словно живое существо, плясало как марионетка и скалилось сквозь подвижные маски. И вдруг время остановилось совсем.
