Порванная струна — это драматическая история о скрипке и человеке, который берет на себя ее судьбу. Эта музыкальная линия течет через нежность и грубость, щемящую тоску и светлая вера. В каждой ноте — отчаяние и надежда, любовь и отчуждение. Мужчина берет на себя ответственность за этот инструмент, его судьбу и те тайны, которые скрываются в глубине каждой скрипичной струны....
– Тут вот какое дело, – вступил в разговор солидный дядечка."
"Этот в отличие от тетки был одет в теплое пальто и меховую шапку – собрался долго торчать у места происшествия и не желал простужаться.
– Тут вот какое дело, – повторил он. – Они бомбу могли заложить только утром, когда ворота открываются. А утром народу во дворе много – кто на работу, кто на рынок… Так что машину Вовкину вскрывать опасно было – кто-нибудь бы заметил. Так они прилепили бомбу к днищу, чтобы среагировала она на движение. А этот, – снова пренебрежительный кивок в сторону владельца джипа, – машину-то подвинул, вот бомба и сработала.
– Ну и дела! – протянул я.
– Одного я в толк не возьму, – недоуменно продолжал дядечка, – кому наш Вовка на мозоль наступил? Парень он тихий, ни в каких разборках ни в жизнь не участвовал. Мы все его с детства знаем, на глазах у всего двора вырос. Скорей всего можно на этого подумать. – Дядечка снова мотнул головой в сторону растерянного мужика на лавочке, который горестно оглядывал свой покалеченный джип.
– Что тут понимать? – рассердилась тетка. – Перепутали машины или двор перепутали. Вон, в соседнем доме один крутой жил. Так два раза двери поджигали, но не у него, а сначала этажом выше, потом этажом ниже.
– А у него самого так и не пожгли? – с интересом спросил я.
– Не, он потом от греха вообще из того дома поменялся.
– Да Вовкин «жигуль» ни с одной машиной не спутаешь! – горячился дядечка.
«Зато я знаю, – подумал я. – Вчера Околевич меня не послушался, не уехал от того дома, где обитал Пал Палыч. Долго там его «Жигули» отсвечивали. Охранник мог заподозрить неладное, потому что таких задрипанных машин возле того дома отроду не стояло. А потом кто-то мог видеть меня, когда я возвращался. Эти-то, Пал Палычевы ребятки, навели небось шухер, кто-нибудь вспомнил про машину, меня запомнить тоже нетрудно по росту.
Я очень расстроился, но решил не мозолить глаза во дворе, а идти домой и потом связаться с Околевичем по телефону. В квартиру к нему я заходить тоже не стал – там три мегеры живьем съедят, не подавятся. Пусть уж Околевич сам с ними мучается, а у меня свой крест – маман со своим фээсбэшником.
