Письмо Жака отличалось простотой:
Два последних слова он вымарал. Ни к чему беспокоить мать своей царапиной. Он помнил, что на рассвете, в полудреме, у него родились какие-то прекрасные и глубокие слова первой фразы, но не смог их воспроизвести.
— Передай, что я часто о ней вспоминаю, — взволнованно сказал Сирил.
— Я тебе оставлю место, — ответил Жак. — Напиши несколько слов. Ей будет приятно.
Сирил покраснел и достал блок почтовой бумаги, изрядно испачканный и потрепанный по углам от долгого лежания в солдатском ранце.
— У меня руки грязные… — выдавил он, вытирая пальцы о штаны.
Он долго искал слова, прежде чем начать.
«Мадам, я по-дружески забочусь о вашем сыне…» Эту фразу он отбросил, сочтя ее слишком претенциозной. «Лучшие моменты, мадам… Я часто вспоминаю… Я изо всех сил желаю…» Дальше ничего не выходило.
Кончилось тем, что он начертал в высоком стиле, с росчерком, похожим на вымпел: «Примите, мадам, мое величайшее почтение».
Жак с изумлением посмотрел на Сирила: неужели, чтобы написать так мало, надо столько думать? Отчего у него покраснел лоб и дергаются руки?
«С чего бы это вдруг?» — подумал он.
Он был слишком молод, чтобы допустить мысль, что кто-то из друзей может влюбиться в его мать.
Успокоившись и растянувшись на траве, чтобы унять ломоту во всем теле, он мечтательно произнес:
— Хорошо бы сейчас принять ванну!
— Хорошо бы вскочить на коня! — отозвался Сирил и показал на мотоцикл: — В этой штуке ты весь в пыли, а на лошади тебя обдувает ветерком. Потом даже вода покажется лучше.
— Ты совсем как Ламбрей: если бы на свете не было лошадей, не знаю, что бы вы делали.
— Как видишь, старина, пока все заняты войной!
«Заняты войной… Верно, мы все воюем», — повторил про себя Лервье, словно эти слова не вязались с реальностью. Отдыхать в компании Сирила, перекинуться несколькими словами с парнями из другой бригады и на вопрос, что у него с рукой, ответить: «А-а… пустяки. Трассирующая пуля», будто получить трассирующую почетнее, чем простую, — все это и есть воевать?
А может, война состоит в том, что за долгие часы пребывания человека в разных боевых точках меняются его реакции, интересы и сама природа? Ведь хотя его ночные страхи и не оправдались, уже одно то, что он получил царапину, подарило ему чувство уверенности: он все же «прошел через это». Лервье-Марэ еще никогда не испытывал такого напряжения, такого ощущения преодоления себя, как в ту ночь, на пути в Жен, когда он убеждал себя, что просто обязан вернуться.
