Автор
На улицах даже тротуары превращались в блокпосты под взглядом этой женщины — такую она придавала каждый уличный холм и поворот. Машин потихоньку тормозили, а от насупленных бровей водителей даже немножко пятилось. Но внутренний бетон не выдерживал ее силы — десять раз за пятнадцать минут она поднимала цветные паруса на скорости. Протоколы аттестационной комиссии это подтверждали, и каждый сотрудник МВД должен был проходить этот испытание....
Вся дрожала.
– Я хочу унижений – сказала она.
– Хорошо. У тебя толстые ляжки и никакого вкуса в одежде!»
© Колин Тревор Грей. «Пятьдесят серых сарайчиков».
Кое-что о русской семиотике
Кот подходит и говорит:
– Выпусти на балкон! Там листики летают, будет весело.
У кота язык не гибкий, губ совсем нет, артикуляция ни к чёрту. Но я понимаю его речь. Он все фразы подкрепляет жестами. Например, знаменитым печальным взглядом в пустую миску. Он самый выразительный мим в нашей семье.
Бабуля, наоборот, тридцать лет преподаёт.
– Маша, ты в Рим-то хочешь ехать?
Маша отвечает, ориентируясь исключительно на ритмику речи:
– Да! Я хочу, чтобы было лето!
Она не видит артикуляции, соответствующей слову «Рим». А идти переспрашивать лень. Тем более, женский разговор чаще перекличка, чем обмен информацией.
– И я хочу лего!
Потом бабушка и внучки поют хором три совершенно разных песни.
Русские люди не понимают речь, если не видят собеседника. Они даже стиральной машине не верят, если в ней нет окна и в прямом эфире не крутятся трусы. Зато стиральная машина с окном очень убедительна и может заменить камин.
Теперь про Италию. Год назад Маша посетила Венецию, потерялась и имела большой успех у местных. Маша знает слово «макароны», которым трудно объяснить, куда сбежала мать.
По тем же причинам трудно работать с Питером или Москвой на расстоянии. Фразу «я вам текст – вы мне деньги» в столицах понимают, только если видят шевелящиеся губы.
"Или вот, издательство. Написали, что обложка вышла оранжевой. А сами прислали зелёную. Я говорю, отлично.
