— Твои часы вдруг перестали работать? — спрашиваю я, стараясь, чтобы улыбка не расползлась по моему лицу.
Не знаю, что в Маккензи меня так забавляет. Она играет в хорошую игру, старается быть сильной, но мало что знает, я вижу ее насквозь. Я вижу ее насквозь и сквозь все эти стены, которые она пыталась построить. Я хочу содрать с нее кожу, слой за слоем, пока она не обнажится до самой сердцевины.
Она прочищает горло, ее взгляд покорно опускается к ногам только на секунду, прежде чем метнуться обратно.
— Нет. На самом деле, я решила, что пойти сегодня на ужин не то, чего я действительно хочу.
Улыбка, с которой я боролся, вырвалась на свободу. Она медленно растекается по моему лицу, как кукольник, осторожно дергающий за ниточки.
— Какой позор. У меня были планы на тебя, грязная девочка.
Она закатывает глаза, ее собственная улыбка играет в уголках губ.
— Ох, я в этом не сомневаюсь.
— Можно мне войти? Или ты тоже этого не хочешь?
Ее тонкое горло нервно сглатывает. Не говоря ни слова, она делает энергичный шаг назад, открывая дверь. Все еще улыбаясь, я вхожу, осматривая знакомую планировку номера. Я неустанно работал над дизайном и планировкой каждого этажа, сотрудничая с дизайнером над каждой кропотливой деталью.
Маккензи ведет нас в развлекательную зону, которая находится за пределами спальни, и намеренно садится в кресло напротив дивана, на который опускаюсь я.
— Итак, не могла бы ты рассказать настоящую причину, по которой ты не пришла?
Ее глаза вспыхивают.
— Я уже говорила тебе. Я просто... Мне просто не хотелось идти.
Положив руки на колени, я наклоняюсь вперед, бросая ей вызов.
— Я называю это чушью.
Маккензи закатывает глаза.
— Ты даже не знаешь меня. Как ты можешь называть это чушью?
— Ох, думаю, я знаю. Я думаю, ты испугалась. Вот почему ты не пришла. Ты была зла и напугана.
Ее губы сжимаются в тонкую линию.
— С какой стати мне быть злой и напуганной?
Я откидываюсь на спинку дивана, уверенно улыбаясь.
Маккензи быстро опускает взгляд на свои колени, говоря мне, что я прав. Она облизывает губы, ее руки ерзают на коленях, когда она, вероятно, пытается найти оправдание, какое-то опровержение.
— Ты можешь винить меня? — тихо произносит она, глядя на меня сквозь ресницы.
Я чувствую, как это действие пронзает меня в центре груди. Я качаю головой, проводя пальцами по волосам. Ее карие глаза поразительно медовые в этом освещении с яркими крапинками изумруда, освещающими их. Если бы взгляд мог иметь цвет, то этот был приглушенный оттенок Секвойи в лесу. Роман золотистого меда и темной зелены. Было бы так легко потеряться в ней прямо здесь, прямо сейчас. Она делает это легко.