В Узбекистане, на берегах Каспийского моря, стемнело над городом 17 мая. Герои романа чувствуют неизвестную тревогу, словно дышили через кислородное фрактальное отверстие в земле. Сквозь окна виден мутный свет, мерцание искр на воде. Один за другим звонки по ключам вызывают опасения — это знак больших неприятностей для капитана 1 ранга....
Одним лишь росчерком пера Казбек Надыров, в свое время призывавший каждого чеченца убить сто пятьдесят русских, мог призвать Асланбека на легальную службу; а начальник грозненского ОМОНа росчерком пера не задумываясь завизирует кровью своего кровника любую резолюцию Казбека. Или наоборот, разницы никакой.
Или другой вариант. Совсем недавно спецназовцы ГРУ ликвидировали одного из ближайших помощников Басаева Ваху Докучаева. Он отвечал за теракты в Шалинском районе и вообще контролировал этот район. Обычно после смерти «самых одиозных и жестоких чеченских полевых командиров» политики и военные заявляли, что отряд, лишившись командира, ослабеет, точнее, ослабнут связующие звенья внутри отряда.
* * *Как бы то ни было, Асланбек решил быть поближе к Малику, но не подпускать его ближе вытянутой руки – сгодится Дагестан, где есть возможность заручиться протекцией в «Международной исламской организации спасения» и даже получить от Джавгара Аль-Шахри деньги. Правда, первое время придется поработать на египтянина. И вот тогда Асланбек в срочном порядке начал выводить свой отряд из Панкиси.
* * *Абдулгамидов прошел было дневального, но вернулся. Сунув ему в руку бутылку, бросил:
– Набери воды.
Присев на тумбочку, провожал бывшего ваххабита взглядом. Туалет и умывальник находились в конце коридора. Только недавно сюда провели воду, а до этого пользовались нужником во дворе, вода была привозная.
– Спусти побольше, – предупредил он дневального.
Молчаливый, сукин сын, но исполнительный. Скажешь – фугас подложить, подложит и не спросит, под кого.
Он тоже присутствовал на похоронах им же убитых омоновцев, стоял в трех шагах от командира, молитвенно сложив у груди руки. Стоял спиной к жилому пристрою добротного кирпичного дома с террасой и свежевыкрашенными окнами и смотрел то на свои руки, то на женщин-чеченок, плачущих на крыльце. Шел дождь, вода, стекавшая с козырька, словно отделяла омоновцев от траурной толпы. Стена – одна сторона которой горе, другая – равнодушие и притворство.
