— Лена? Она не такая, — усмехнулся я, теряя аппетит и жалея, что поддался на уговоры друга.
— А какая? Это сначала они несмело заглядывают в глаза и робко улыбаются, а потом берут за яйца и доят.
— Яйца не доят, — автоматически поправил я.
— Эти суки все яйца сцеживают, можешь мне поверить. И твоя шлюшка скоро будет требовать подарки, побольше и подороже. Как только почувствует, что ты у нее на крючке, что жалеешь ее, что хочешь трахать только ее, сразу встрепенется и скрутит. За поцелуй — подари колечко, за секс — утром выставит счет на все выходные…
Я окончательно принял решение ехать домой. Разговор мне не нравился, хотя бы потому, что последние дни я гонял именно эти желания: быть с ней, сводить куда-нибудь, вместе позавтракать и успеть к ужину. И конечно, я мысленно уже трахал ее, а потом дарил колечко, черт! Со своей стороны я был готов к сближению, мне нужно было только приглашение от Лены. Даже намека на приглашение хватило бы.
— Андрэ, ужин на кухне, — крикнула мутер из столовой, заслышав мое возвращение.
Уставший и растерянный последними нападками Баграта, я пошел на голос и привалился к косяку, обозревая нелегальное казино в нашей столовой.
За столом сидели Ганс, Лена и мутер и азартно играли в «Дурака».
— Она выигрывает пятый раз подряд, герр профессор, — с восторгом известил Ганс, забирая выложенные под него карты.
Лена торжествующе улыбалась, отдавая последнюю карту под мутер и заканчивая игру.
— Та-да! Как вы думаете, герр профессор, за это я могу получить поощрение?
— Денежное? — холодно поинтересовался я.
— Можно еще и денег дать. Кто ж от денег то откажется?
«Эти суки все яйца сцеживают… скоро будет требовать подарки, побольше и подороже».
— Но ты хочешь чего-то другого?
Ответить ей не дала мутер. Скинув карты Гансу, она встала мне навстречу:
— Весь день просится в больницу, проведать Леську.
— И мандаринчиков купить, — вставила Лена.
Я перевел взгляд с матери на нее и устало покачал головой:
— Это все, что ты хочешь, чучело? Чтобы я отпустил тебя в больницу и дал денег на мандарины?
Мутер шлепнула меня по руки, грозно сведя брови:
— Не смей называть Елену чучелом! Как это невежливо!
— Прости меня, Елена. Я очень устал, и слово вырвалось прежде, чем успел подумать.
Она дернула плечом, будто отмахнулась, но я видел, что глаза от меня прячет. Не все ли ей равно, как я ее называю? И почему снова скоблит в груди? Угрызения совести? Опять?
— Завтра с Гансом съездите, навестите девушку.
