Я смотрю в потолок и чувствую себя самой счастливой на свете.
После ужаснейшей ямы неверия в себя и в нас я пережила дикий подъем.
Наши жизни могли сложиться кардинально иначе. Мы в легкую могли бы разлететься. Сначала не простить могла я. Потом – уже он. Мы могли так и не поговорить. Главное – мы могли друг другу не поверить. Но…
Слава оживает. Целует меня в висок. Я снова улыбаюсь.
– Очень, Юля. Очень.
Хочу вдохнуть и не могу. Слишком прекрасно. Разлетаюсь на осколки.
Кружевные оборки игривой, экстра-короткой белой юбки приятно щекочут бедра при движении.
В грудной клетке как будто пузырится игристое.
Слава тянет меня за собой в обход шумной толпы, незаметно поглаживает центр ладони большим пальцем и даже не оглядывается, чтобы проверить: улыбнулась ли.
Мы за официантом следуем вглубь уютного рыбного ресторана, очередь в который тянется далеко за пределы его шумной террасы.
Только мы в этой очереди почти не стояли. Мой любимый взяточник и коррупционер (почти шучу (почти нет)) Тарнавский быстро улаживает вопросы и в Греции тоже.
Для нас находится столик на террасе второго этажа с видом на Эгейское море.
Лучи заходящего солнца мягко окрашивают в золотой оттенок белые стены и наши с Тарнавским лица, а ветер приносит с моря свежий запах и новую порцию соли, которая оседает на загорелой, вопреки нашим с спф-50 стараниям, коже.
Шум волн смешивается с греческой музыкой. Я заворожено пялюсь на виды вокруг, напрочь игнорируя меню. Слава выберет. А у меня руки чешутся отфотографировать все, начиная с плетенного зонта над головой и заканчивая вазой с оливковой веточкой на столе.
И даже не важно, что я скорее всего снова ничего не выложу, никому не скину. Для себя. Чтобы пересматривать.
Уверена, что вернувшись домой я увижу на весах парочку новых килограмм, но сейчас не корчу из себя ппшницу и не отказываюсь от ярких впечатлений. В частности, и гастрономических.
Слава выбирает для меня салат с осьминогом и хрустящими местными овощами. Дальше – золотистую дораду, запеченная на открытом огне.
Мне много, но я ем с удовольствием. Пробую то, что Тарнавский заказал себе. Угощаю, поднося вилку прямиком к судейскому рту.
Здесь абсолютно другая атмосфера, чем та, к которой мы привыкли дома. Ноль пафоса, ноль зажимов. Вокруг – чужая речь, а значит и ноль табу в наших разговорах. Мы вольно гуляем за руку. Шутим опасно. Смеемся в голос.
Я совсем не хочу домой, но сказать об этом Славе язык не поворачивается, поэтому старательно ловлю каждую минуту нашего отпуска.
Все тот же противник моего чрезмерного употребления Тарнавский раз за разом наполняет запотевший бокал холодным вином из местных виноградников. Я пью его, как воду. Оно легкое, фруктовое, с нотками цитруса.
Незаметно кружит голову, нагревает шею и щеки.