— Ах ты… черт внимательный, — Пастухов щурится, — вроде, в астрал ушел, но нет… — замечает, что я нервно стучу пальцами по подлокотнику кресла, — не могу ничего тебе сказать, потому что пообещал молчать.
— Слушай, Юр, я тебя терпеть могу только на пьяную голову, — тихо и напряженно проговариваю я, — на трезвую ты дико бесишь.
— А я как знал…
Пастухов лезет во внутренний карман пиджака и вытаскивает серебряную фляжку. Встряхивает ее и с лукавой улыбкой говорит:
— Домашний самогон.
Я медленно и недоуменно моргаю.
Я ожидал все, что угодно, но не домашнего самогона.
— Только не говори, Юр, что ты сам его гонишь.
— Сам, — серьезно отвечает и взгляда не отводит. — недавно начал. Хобби искал и остановился на самогоне. Это целое искусство, Гордей.
Тяжело встает и неторопливо подплывает к столу, за которым я я могу только недоуменно молчать. Мужик, который держит самые крупные карьеры по всей стране, варит домашний самогон? Да он может при желании купить шотландскую вискарню с многовековой историей, и ему будут гнать виски лично для него.
С его именем и рожей на этикетке.
— Я специально для этого дела отдельный сарайчик построил, — Пастухов откручивает крышечку и протягивает мне фляжку, — держи. По тебе сразу видно, что надо срочно опохмелиться.
Мне любопытно.
Поэтому я принимаю из руки Пастухова серебряную фляжку и делаю смелый глоток, который сжигает во рту нахуй все.
— Твою… мать…
Сквозь кашель делаю судорожный вдох, и носоглотку плавят ядовитые пары.
— Охуеть…
Слезы из глаз, и я занюхиваю домашний самогончик рукавом пиджака.
— А ну, дай сюда.
Пастухов отнимает фляжку и прикладывается к горлышку, а после смотрит на меня и начинает идти красными пятнами.
Очень старается не закашлять, но из уголков глаз текут слезы.
— Выдыхай, Пастух, — хрипло бубню в локтевой сгиб.
— Это пиздец, — сипит он, и у него краснеют уже и уши, — я же говорю…искусство... пробирает до печенок…
А после кашляет, тяжело дышит и опирается о стол, выдыхая через рот:
— Ты жене только не говори, — сглатывает, — она мне сказала… сказала о фотографиях… — смотрит на меня.
— Ты только не барагозь. Я сам полез к ней, Гордей. И зря… Некоторые вещи о мертвых лучше не знать… А ей надо было хоть кому-то выговориться… А сейчас ты же в курсе, да?
Должен ли я сейчас испытывать гнев за то, что Ляля слила Пастухову информацию о том, что папаша мой — извращенец. Это ведь не для посторонних людей.
— Гнида он, — отвечаю я. — Больше мне нечего сказать.
Гнева я не чувствую к Ляле.
