Тысяча — заметное усиление. Пять тысяч — уже серьёзно. Десять тысяч хобол со всеми своими шаманами, барабанами, бубнами, плевателями и остальной хренью — беда.
— Хм… Нормально, — обескуражено протянул я, — А про слона-то мне и не рассказали. Мадемуазель Кис-Кис, что за дела…
— Э-э-э, — подёргал хвостом Мур виновато, — это как бы воины любых рас знают…
— Я не знаю. Я странный!
— Господин Мо странный, да! — согласился Крук, — Много знает, мало знает. Сражается умело и безжалостно, когда надо, и всё время сожалеет об этом.
— Может от того, что я больше люблю создавать, а не разрушать? — посмотрел я ему в выпуклые глаза, в которых играли отблески огня.
— Я тоже люблю создавать. Может даже больше тебя, друг, но это война.
— А вот Мими, я же вижу, тоже их жалко.
— Жалко, — не стала отпираться она, — Но только когда они валяются раненые, скулящие и стонущие. Они прижимают к себе пораненные конечности и смотрят на тебя такими испуганно-печальным глазами, с надеждой. И да, когда они сидят кучкой, сморщив мордочки и обвиснув ушами, и тихо жалуются друг другу, кому и как досталось, где больно и где уже не больно, то и правда, чем-то похож на детей. И да, благодарят меня, замечу, искренне. Но в этот момент они не тоже самое, как когда идут в атаку или с удовольствием издеваются над слабыми и беспомощными.
Мими заглянула мне в глаза.
— Я их жалею, мой господин, как Дарующая Жизнь. Как Принцесса Мио, я их убиваю. А как маг жизни ещё и оттачиваю на них своё искусство. Экспериментирую с точечным воздействием, отрабатываю свои мысли и предположения по экономному исцелению. Проверяю идеи, на которые, кстати, ты, мой Тссяш Миммар, меня наталкиваешь или вообще пальцем указываешь. И я очень расту над собой, да. Такая практика, где бы я ещё её получила, да не на своих…
— Вот ты мой меркантильный котёнок, — чмокнул я её в носик, — Но ты права, права моя госпожа, — вздохнул я, — это война. На ней всегда выбирают сторону.
— Это война! — отозвался Бобо, — Война, бро!
— Это война, — прижавшись ко мне плотнее, невесело промолвила Мими, — Мы пожалеем их потом. Тех, кто останется. Главное, чтобы осталось немного.
— Это война, — вздохнул Мур.
Да, я понял, с высоты лет и опыта, повидав настоящее зло в чистом виде, что хобол словно дети. Драчливые, часто злобные и жестокие, опасные, но дети. Куда им до фашистской идеологии превосходства одной, самой правильной, без малого божественной расы над другими. До идей золотого миллиарда. Или до умных, часто интеллигентных, культурных человеков, что в масочках, белых халатиках и перчаточках стряпают химическое, бактериологическое или ядерное оружие.
Так что, да, хобол, со своими простыми желаниями и устремлениями — дети. Напиши в их чистых мозгах иную "программу" и… кто знает, что получится.