– Что за дверью?
– Горница, – выдохнул Сенька. – В смысле, гостиная. Можно тихонько щёлочку приоткрыть, но только совсем чуть-чуть.
– Хм. Я вижу, сей способ наблюдения вами уже з-запатентован.
На этом разговоры закончились.
Эраст Петрович чуточку, на волосок, шевельнул дверь и припал глазом к щёлке. Скорик потыркался и так, и этак (тоже ведь интересно), и в конце концов приспособился: сел на корточки, прижался к бедру господина Неймлеса, лбом к косяку. Короче, занял место в партере.
Увидал такое, что засомневался в зрении – не врёт ли?
Посреди комнаты стояли в обнимку Смерть с Упырём, и этот слизень сальноволосый гладил её по плечу!
Сенька не то всхлипнул, не то шмыгнул носом – сам толком не понял – и был немедленно шлёпнут господином Неймлесом по затылку.
– Кралечка моя, – промурлыкал Упырь жирным голосом. – Утешила, усластила. Я, конечно, не Князь, самоцветов тебе дарить не в возможности, но платочек шёлковый принесу, индейский. Красоты неописуемой!
– Марухе своей отдай, – сказала Смерть, отодвигаясь. Он оскалился:
– Ревнуешь? А Манька моя неревнивая. Я вот у тебя, а она за углом на стрёме стоит.
– Вот и дай ей, за утружение. А мне твои подарки ни к чему. Не этим ты мне дорог.
– А чем? – ещё пуще заулыбался Упырь (Сенька скривился – зубы-то жёлтые, гнилые). – Вроде Князь ухарь ухарем, только я-то, выходит, лучше?
Она коротко, неприятно хохотнула.
– По мне лучше тебя никого нет.
Этот на неё уставился, глаза прищурил.
– Не пойму я тебя… Хотя баб понимать – понималки не хватит.
Схватил её за плечи и давай целовать. Сенька от горя лбом об деревяшку стукнулся – громко. Эраст Петрович его снова но маковке щёлкнул, да поздно.
Упырь рывком развернулся, револьвер выхватил.
– Экий ты дёрганый, а ещё деловой. – Смерть брезгливо вытирала губы рукавом. – Сквозняк по дому гуляет, двери хлопают.
Тут свист. И близко – из прихожей, что ли? Чей-то голос просипел (не иначе Клюв, у него нос проваленный):
– Манька шумнула – пристав с Подколокольного идёт. С цветами. Не сюда ли?
– По Хитровке, один? – удивился Упырь. – Без псов? Ишь, отчаянный.
Упыря из щели как ветром сдуло. Крикнул – верно, уже из сеней:
– Ладно, зазноба, после договорим. Князьку, лосю рогатому, от меня поклонец!
Хлопнула дверь, тихо стало.
Смерть налила из графину коричневой воды (Сенька знал – это ямайский ром), отпила, но не сглотнула, а прополоскала рот и обратно в стакан выплюнула. Потом достала из кармана бумажку, развернула, поднесла к носу. И только когда вдохнула белый порошок, малость оттаяла, завздыхала.
Ну а у Скорика марафета не было, поэтому он сидел весь окоченевший, словно льдом его сковало. Стало быть, честный юноша, с сахарными плечами и причёской “мон-анж” ей нехорош, с ним нельзя.