На меня эта магия не подействовала, потому что, если бы красота Бидди околдовала меня так же, как их всех, я не смогла бы найти в этом длинном коридоре ее избранника.
На миг я подумала, что это Дойл, и от этой мысли мое сердце сжалось, но я подумала так лишь потому, что его лицо не выглядело таким ошеломленным, как у остальных. На самом деле оно выражало скорее подозрительность, словно он пытался определить, что же такое он видит или, может, обоняет, потому что он принюхивался к воздуху. Холод застыл у стены, но у него на лице тоже не наблюдалось потрясения. Он был зол, мрачен – но остался самим собой. Лицо у Галена было такое же потерянное, как у остальных. Я поняла, что Мистраль видит то же, что и я, потому что он пошел по коридору, чуть опережая мой взгляд, как будто знал, что искать. Кольцо было на моей руке, но он был участником и одним из истоков магии, которая творилась сейчас.
Он приостановился возле Дойла и Холода и оглянулся на меня, словно хотел убедиться, что я их заметила. Я не понимала, почему это для него важно, но он удовлетворенно кивнул, убедившись, что я их видела.
Рис стоял в конце коридора, грустный, но не зачарованный. Я смотрела на каждого из мужчин по очереди с тем же гиперфокусом, что на Бидди в начале действия чар. Магия искала что-то определенное.
Китто скорчился у ног Риса, словно магия ударила по нему, и на лице его было то же потрясение, что и у остальных. Я думала, что ищу того, кто не будет захвачен этим воздействием, но Мистраль показал мне, что нужен, напротив, тот, на кого оно подействовало больше всего.
Он остановился перед красочным сиянием крыльев Никки и протянул руку к нему, все еще коленопреклоненному. Никка взял руку, но его лицо – теперь я это видела ясно – было слепо к Мистралю, слепо ко всему, кроме того, что он видел в Бидди.
Его лицо никогда не казалось таким красивым, как сейчас, – нежная, почти женственная красота, обычно незаметная из-за бросающихся в глаза широких плеч воина и шести футов роста. Во сне он иногда выглядел мягким и нежным, каким был на самом деле, но, бодрствуя, должен был изображать мужественную суровость.
Мистраль поднял его на ноги, и Никка вдруг пришел в себя: в полном сознании, с мощной гладью груди, с огромными крыльями, сияющим многоцветьем обрамляющими его нежную красоту.
Признаюсь, на секунду мне стало досадно – досадно, что я его потеряю, что он никогда уже не украсит мою постель.
