Автор
На палубе корабля в безбрежном морском тумане сидел Джек Осборн, размышляя о том, что может случиться дальше. Корабль медленно плыл, скользя по волнам, и казалось, будто мир вокруг погрузился в бесконечное молчание, как глаза незнакомой, таинственной принцессы-моряницы, которую он встретил на своем пути....
– Поднять паруса! Курс норд!
Рулевой Макферсон, шотландец с мясистым лицом и с повязанной красным платком головой, кивнул и налег на штурвал. На палубе царила обычная для больших кораблей суматоха – ведь все время, когда флибустьеры не занимались грабежом, они были обыкновенными матросами, выполнявшими приказы своего капитана.
– Сколько у вас человек в команде? – спросил Габриэль, стоявший на капитанском мостике позади Джека.
– Шестьдесят пять, – отозвался тот. – Эй, Фергюсон, поди-ка сюда! Это мой боцман,[8] – пояснил Джек французам.
Фергюсоном оказался здоровенный неразговорчивый детина, каждый кулак у которого величиной с голову ребенка. На нем были штаны, обрезанные ниже колен, видавшие виды башмаки и драный камзол, напяленный на голое тело. Джек познакомил боцмана с Сент-Илером, прибавив по поводу француза:
– Это мой новый помощник. Надо бы представить его ребятам, а?
– Хм… – с толком произнес Фергюсон, не выказав никакого удивления.
– Тогда свисти всех наверх."
"Боцман почесал волосатую грудь, видневшуюся в прорехах камзола, сунул пальцы в рот и засвистел что твой соловей-разбойник, едва не оглушив стоявшего рядом Анри, который отшатнулся с выражением ужаса на лице.
– Тихо! – рявкнул Джек.
Широколицый бородатый Боб Хендрикс, у которого было три пальца на левой руке, смачно плюнул на палубу.
– Чтобы я подчинялся какому-то лягушатнику! – проревел Боб, чей отец когда-то погиб, воюя с французами. – Клянусь рогами дьявола, ни за что!
Раздались нестройные возгласы:
– Верно!
– К чертям лягушатника!
– Высадить его на остров!
– Ощипать ему все перья!
– Он сопляк, где ему нами командовать?
– Это несправедливо! Он не наш!
«Не наш» – означало не член берегового братства, как любили себя называть тогдашние флибустьеры.
Крики становились все громче. Даже на лице Луизы Джек читал неприкрытое осуждение. Что же до Сент-Илера, тот, словно происходящее его ничуть не касалось, преспокойно уселся на бочку, извлек из кармана трубку, набил ее табаком и высек огонь.
