Вечер стучал в окна зловещими колоколами, а я уже готов был распечатать последний акт приближающейся к нам ужасной трагедии. В охране офиса стало так скучно и монотонно, что казалось каждый час превращается в вечность. Теперь мне предстоит стоять с порога и держать под контролем все, кто проходит через эти двери — будь то важные клиенты или злостные кражи, готовые пойти на крайние меры....
Узнав о постигшем Ирокеза несчастье, Игнатий сотворил молитву за упокой его души, а после произнес фразу, смысл которой был для меня не совсем понятен.
– Он пресытил меня горечью, напоил меня полынью, сокрушил камнями зубы мои, покрыл меня пеплом, а жажды моей не утолил...
– О какой жажде ты говоришь?
– О той, которую чем больше утоляешь, тем больше хочется.
Почему, когда русский человек хочет выпить, он начинает говорить загадками и иносказаниями?
– Тут в баре есть телевизор, – нашелся я и предложил Игнатию его посмотреть.
Даша охотно составила нам компанию.
Это был сумрачный вечер. Игнатий так насмотрелся телевизора, что мне пришлось тащить его в номер на себе. Даша ковыляла где-то сзади и чуть не уснула по дороге. Сквозь пьяный угар обозревая контуры будущего, я с трудом представлял себе, как буду драться с Черной Маской. Но это мало меня беспокоило – как говорится, пьяному море по колено. У меня еще было время протрезветь, а если и не было – тем хуже для моего противника. Злой с похмелья, я страшен для моих врагов.
К открытию полуфинала я, конечно, опоздал. К счастью, по жеребьевке мне нужно было выходить на ринг во второй паре. «Отмокая» в номере после вчерашнего, я как-то упустил из виду временной фактор. Поэтому в колизее объявился за две минуты до начала боя. Черная Маска был уже внутри панкратиона и в ожидании моего появления тянул связки."
"К этому моменту уже был известен первый финалист – Спокойный, в упорной схватке победивший Железную Ладонь. В споре за вторую путевку в финал мне предстояло лечь костьми в поединке с очень опасным противником, на стороне которого была совершенно отвязанная публика: этим головорезам ничего не стоило разобраться со мной после боя.
Терзаемый этими противоречивыми чувствами, тошнотой, то и дело подкатывавшей к горлу и, чего греха таить, страхом перед своим грозным соперником, я вошел в панкратион, не в силах унять противную дрожь в коленях.
Этот наглец был так самоуверен, что даже подмигнул мне. Рассвирепев от подобной фамильярности, я очертя голову ринулся вперед.
