Вечер стучал в окна зловещими колоколами, а я уже готов был распечатать последний акт приближающейся к нам ужасной трагедии. В охране офиса стало так скучно и монотонно, что казалось каждый час превращается в вечность. Теперь мне предстоит стоять с порога и держать под контролем все, кто проходит через эти двери — будь то важные клиенты или злостные кражи, готовые пойти на крайние меры....
Ветерок, треплющий обрывки памяти, донес до меня нелепые слова, сказанные ею, а может быть, и не ею, а кем-то другим: «Я уже не девушка, но это не имеет значения, ведь я люблю тебя, да, люблю, и все, кто был до тебя, по сравнению с тобой просто щенки...»
Даша упала как подкошенная – невидимый серп срезал ее, точно лозу. Получалось, что я жив, а она – нет. То есть я не умер, умер не я. Умерла – она...
Все это было выше моего понимания.
В довершение ко всему я увидел Анюту, стоявшую у зеркала в раме из слоновой кости.
– Что ты здесь делаешь? – спросил я, опасаясь, что Анюта вот-вот растает, превратится в шлейф духов или бумажный острокрылый самолетик.
– Как видишь, ставлю точку во всей этой истории, – сказала она, подходя ближе. Пистолет в ее нежной, совершенной по форме женственной руке казался чем-то чужеродным, воплощением какого-то немыслимого уродства и жестокости. – Все-таки моя версия оказалась правильной.
– Какая версия?
– Разрабатывать надо было не Богуславского, а его дочь, – сказала Анюта, с сожалением глядя на распростертое тело девушки. – В последнее время она сделала колоссальные успехи. Прибрала к рукам почти весь российский бизнес своего папаши...
– Не может быть...
– А она красива, – заметила Анюта, как бы намекая на мое прошлое.
– А где твой муж? – спросил я, возвращая ее в настоящее.
– Лечит псориаз на Мертвом море.
– Анюта, – позвал я ее слабеющим голосом.
– Меня здесь нет. Официально я нахожусь там же, на Мертвом море...
Она исчезла так же внезапно, как и появилась. У меня не было полной уверенности в том, что это была она и она была здесь, а не в Израиле, что моя кровь – это моя кровь, а лежащий рядом труп – не я сам, а Богуславский, пораженный во всех правах и не располагающий более ни собой, ни своим состоянием. Все это никак не хотело укладываться в моей голове.
