Действие разворачивается во время Великой Отечественной Войны в Москве, Ленинграде и Западной Белоруссии. Уголовный розыск сталкивается с напряженными событиями, когда происходит опасная погоня и раскрытие таинственных обстоятельств. Интрига обостряется вокруг судьбы персонажей в условиях войны.
– Пошли, – сказал он Данилову, – навестим гражданина Суморова Андрея Климыча.
Третья квартира была на первом этаже. По раннему времени светомаскировочные шторы еще не поднимали. Кроме штор в окошко были вделаны решетки из толстого железа. Берег свою квартиру завмаг.
– Привыкает. – Никитин бросил папиросу. – Решетка-то прямо тюремная.
Стучать им пришлось долго. Видно, крепко спали в этой квартире.
– Кто? – наконец послышался за дверью женский голос.
– Из домоуправления, – сказал приглашенный в качестве понятого дворник, – Архипов.
Дверь распахнулась. На пороге стояла миловидная блондинка в шелковом халате, по которому летали серебряные драконы. Она была хорошенькая, молоденькая, теплая со сна.
– Ой! – вскрикнула она. – К кому вы? К кому?
– К вам, – сказал Трефилов, по-хозяйски входя в квартиру. – Хозяин-то где?
– Нет его. Нет. На базу уехал.
– А врать старшим нехорошо.
Трефилов и Данилов вошли в спальню. На широкой старинной работы кровати, отделанной бронзой, кто-то лежал, укрывшись с головой одеялом. Трефилов сдернул его, и Данилов увидел маленького лысого человека в яркой атласной пижаме.
– Что же это вы, Суморов, к вам гости пришли, а вы в пижаме?
– Я сейчас, я сейчас…
Никитин пересек комнату, он привычно проверил под подушкой, потом взял висящую одежду, похлопал.
– У меня лично нет оружия, не имею.
– Береженого Бог бережет, небереженого конвой стережет, – мрачно сострил Никитин.
– У меня постановление прокурора на производство обыска в вашей квартире и во всех подсобных помещениях. Согласны ли вы выдать добровольно незаконно полученные продукты?
Суморов уже переоделся в полувоенный костюм, первая растерянность прошла, и он оценивающе разглядывал офицеров милиции, мучительно высчитывая, что для него выгоднее.
– Запишите добровольную выдачу.
– Битый, видать, сидел, – прокомментировал Никитин.
– Было, начальник, так как?
– Запишем, – твердо сказал Трефилов.
Никогда еще Данилов не видел в доме столько продуктов сразу. Десять ящиков шоколада, три – водки и шесть – портвейна, десять ящиков консервов, пять ящиков зеленого горошка, семьдесят буханок хлеба. Ванна была полна подсолнечным маслом, шкаф завален рафинадом.
Понятые, сжав зубы, смотрели на немыслимое богатство.
– Этими харчами, – сказал Трефилов, – неделю детский сад кормить можно.
Ленинградские оперативники старались не смотреть на продукты. И Данилов, вспоминая вчерашний разговор, думал о том, как тяжело было им, голодным, истощенным, изымать у этой сволочи продукты.
