– Что «опять»? – непонимающе переспросил Никитин.
– Блатнягу поешь. Что, других песен нет?
– Так я же, товарищ подполковник, в МУРе работаю, а не в филармонии.
Никитин, чувствуя изменение настроения, быстро натянул шинель и исчез.
– До чего же у него в башке мусора много, – с недоумением сказал Данилов. – Где он этого всего поднабрался?
– Он опер классный, – примирительно отозвался Муравьев.
Он везде ориентировался, как в своей родной Туле. Даже в лесу.
И в Ленинграде путем опроса населения он быстро нашел дорогу к Измайловскому проспекту, сделав по пути кучу добрых дел: разогнал дерущихся пацанов, помог женщине достать воды из канала, заволок на пятый этаж дрова старику.
Чувствуя себя благородным и сильным, спешил Колька Никитин к собору на свидание с худой, большеглазой девушкой Олей. Понравилась она ему. Сразу понравилась. То ли глаза ее светлые вполлица, то ли еще что. Да разве можно сказать, за что тебе нравится человек? Наверное, нет.
Никитин шел, насвистывая танго. Чувствуя силу и молодость. Даже мороз его не брал.
Он всего лишь три раза обошел вокруг собора, и появилась Оля.
– Не замерзли? – спросила она.
– Пока нет, – Никитин полез в карман, – бегал по вашему городу, цветы искал. Говорят, что зимой не растут. Так это вместо них.
– Коля, я его вечность не видела.
Оля взяла плитку, понюхала.
– Да вы ешьте, что его нюхать-то.
– Вы из Москвы, Коля?
– И всю войну там были?
– Нет, я с первого дня по май сорок второго воевал. Ранили меня и списали по месту прошлой службы.
– В госпитале лежали?
– Все было, и резали и шили. А вы, Оля, неужели всю войну здесь?
– Да. В комсомольской дружине. Пожары гасили, дрова заготовляли, немощным помогали, хоронили мертвых.
Никитин молча слушал рассказ девушки. И все, что происходило с ним, начинало казаться ему пустым и легким в сравнении с тем, что пережила его спутница. До чего же многолика война! И какой стороной ни поверни – везде одно сплошное горе.
Перед ними в сумерках лежал широкий и прямой, как шпага, Измайловский проспект. Ветер носил по нему клочья снега, неприятно бьющие в лицо. Но они не чувствовали ни ветра, ни холода. Им было хорошо вдвоем в этом огромном городе, на этой громадной земле.
Гости пришли ровно в двадцать. Сняли шинели и стали у стола, потирая руки.
– Ну и стол ты сочинил, Данилов, – сказал Трефилов. – Я давно такого изобилия не видел.
На столе лежали две пачки печенья, крупно нарезанная копченая колбаса, банка американского шпика, сахар.
