Данилов смотрел на труп Климова, и тяжелое предчувствие беды захватывало его.
– Уберите. И следы закройте.
Иван Александрович поднялся наверх, где милиционеры делали опись изъятия вещей. Сел на диван. Ну что теперь делать? У трех квартир засады, здесь тоже. А если они не придут? Тогда все прахом. Тогда никому не нужны их жертвы и нервы. Никому. Потому что в работе оперативника важен только конечный результат.
Люди работали, переговариваясь шепотом, боясь попасться на глаза начальнику отдела. А он каменел лицом, ненавидя и мучаясь. И вдруг Данилов услышал внизу голос Климова. Это было как в бреду, как в дурном сне. Голос был отчетлив и весел.
– Кто?! – крикнул Данилов.
В комнату поднялся Белов.
– Я говорил, товарищ подполковник.
– Вот и хорошо. – Данилов засмеялся и смеялся долго.
А вокруг стояли ничего не понимающие сотрудники.
– Вы чего, Иван Александрович? – встревоженно спросил Муравьев.
– Игорь, – засмеялся Данилов, – у них голоса похожи, как две гильзы от нагана.
Никитин подмигнул Белову и покрутил пальцем у виска. Мол, чокнулся начальник. Точно чокнулся.
– У кого? – спросил Муравьев. – У Белова и Климова? Ну и что?
– Кира будет звонить по телефону.
Они целый час репетировали текст и просящие интонации Климова.
В качестве эксперта с поста ВНОСа был вызван опертехник, слушавший первый разговор.
Наконец после трех телефонных бесед он сказал:
– В цвет. Тебе, Белов, в театр надо поступать.
Шло время, трещали дрова в печке, телефон молчал. Он зазвонил около двенадцати.
– Алло, – протяжно пропел Белов.
– Кира, Кира, где ты?
– Когда ты придешь ко мне?
– Дело говори, дело.
– Эти три точки отменяются.
– Почему? Мы готовы.
– Район собрал в фонд обороны много ценностей и денег. Их повезут завтра утром. В восемь машина эмка должна пройти сорок второй километр. Там лес, Кира, пустой проселок, шоссе ремонтируют.
– Один инвалид. Шофер наш человек, он уйдет с вами. Когда ты придешь, Кира?
«Ту-ту-ту» – запела трубка.
У Данилова длинно и мучительно заболело под лопаткой, он осторожно сел на диван, старясь не дышать. Боль ворочалась в его большом и сильном теле, то затихая, то возвращаясь.
И он с грустью подумал, что еще две-три такие операции – и он вполне может отдать концы. Как быстро это пришло к нему, быстро и неожиданно. Первый приступ – в райцентре летом прошлого года, сейчас второй.
Обидно умереть в больнице. Не солдатская это смерть. А впрочем, везде обидно умирать. Смерть, она и есть смерть. Дальше ничего не бывает.
