– Внимание, – Данилов подошел к машине, – выкидывайте стволы и ножи и выходите по одному. Принимая во внимание особую опасность вашей банды, имею указание открывать огонь на уничтожение. Считаю до трех. Раз!
Дверь фургона распахнулась, и на снег полетели ножи, еще один автомат, две лимонки, пистолеты.
– Все, – ответил чей-то голос.
Бандитов обыскивали, надевали наручники. Оперативники сносили оружие в подъехавший грузовик.
Данилов почувствовал смертельную усталость, протянул автомат Быкову и пошел к машине…
За его спиной что-то хлопнуло, будто открыли бутылку шампанского. Острая боль пронзила тело, он повернулся и почувствовал второй удар и боль.
Последнее, что он увидел, – маленький, почти игрушечный браунинг в руке у Киры и падающие на него деревья.
– Сука! – закричал он и кулаком сбил женщину на снег, потом наступил на руку с браунингом. – В рукаве прятала. – Никитин поднял оружие. – «Клемент» 4,25.
Муравьев с Беловым, располосовав кожух и разорвав гимнастерку, перевязали Данилова.
– Заводи, – крикнул Никитин Быкову, – здесь километрах в семи больница!
Голова Данилова лежала на коленях Никитина. Быков вел машину осторожно, старательно объезжая колдобины. Данилов широко открытыми глазами глядел в потолок. Лицо его заострилось и стало жестким и бледным.
Он открыл глаза и увидел бревенчатую стену и портрет Джамбула на ней. Солнце било в окно, и в палате было бело и радостно.
– Ну, слава богу, – сказала пожилая санитарка, – открыл глаза. Сейчас попить принесу. А то две недели в сознание не приходил.
Данилов смотрел в окно. С сосулек, прилипших к карнизу, падали золотые от солнца капли.
За стеной кто-то печально играл на гармошке. Мелодия была очень знакомая, только вот какая – Данилов вспомнить не мог.
Он лежал, закрыв глаза, ощущая на лице солнечное тепло. Заново привыкая к звукам и запахам.
Заново привыкая к жизни.
Война прокатилась по этой земле и ушла на Запад. Остался полуразрушенный город, разбитые дороги, сожженные деревни, и лес остался. Война обтекла его, она прошла по дорогам и равнинам, оставляя лес за своей спиной.
Война ушла, а лес продолжал жить своей особенной, никому не понятной жизнью. Там разрывались мины, внезапно возникала яростная автоматная стрельба, вдруг слышался одиночный выстрел, а порой раздавался протяжный и страшный крик человека, прощающегося с жизнью. Он протянулся на многие километры, этот лес.
